Серое, как пепел, утро заглянуло в тюремное окно.

Я не спал. Но не потому, что не хотел. Тело Лиса давно уже требовало отдыха, каждая мышца ныла тупой, въевшейся болью. Просто в этой сырой дыре, которую здесь называли изолятором, спать было невозможно. Холод поднимался от каменного пола, просачивался сквозь тонкую рогожу, которую мне бросили вместо одеяла, и добирался до костей. Где-то вделке капала вода: мерно и монотонно, как метроном, отсчитывающий время до финала.

Я сидел, привалившись спиной к стене, и в который раз пытался найти выход из создавшегося положения.

И не находил.

Магический источник выжжен почти до донышка. Девятая печать Феникса продолжала верно хранить матрицы заклятий, но без энергии это всего лишь мертвые каркасы. Все равно, что иметь рецепт пороха посреди пустыни, где нет ни селитры, ни серы.

Я снова и снова перебрал каждый сценарий. Побег из изолятора теоретически возможен, замок примитивный. Но что дальше? Двор приюта, стены, ворота, а за ними улицы города, кишащие агентами Синклита, которые теперь знают мой эфирный след. В теле четырнадцатилетнего подростка без денег, документов и магической защиты я и суток не протяну.

Спрятаться у Павла? Он, конечно, умен, но даже со всеми своими связями и возможностями, Елагин ничего не сможет противопоставить мощной и беспощадной машине Синклита. В итоге я погублю и себя, и его.

Графиня? Анна Дмитриевна проявляла интерес к мальчику Алексею, но этот интерес довольно хрупкая вещь. Одно дело покровительствовать смышленому сироте, умело составляющему отчеты. И совсем другое вступать в конфликт с Синклитом ради осужденного малолетнего преступника. Даже если в ней действительно тлеет то самое смутное узнавание, о котором я догадывался, этого явно недостаточно. Она не знает, кто я. Просто не может этого знать.

Я закрыл глаза.

Константин Радомирский, величайший алхимик Империи, сидит в подвале сиротского приюта, в теле полуголодного подростка, и ждет, когда за ним приедет тюремная карета.

Ирония. Густая, черная ирония.

И все же я ни о чем не жалел. Потому что если ты строишь империю на людях, а потом позволяешь этим людям умирать ради того, чтобы твой план продолжал работать, то ты не император, а жалкий самозванец, трусливо бегущий при первой же опасности.

Наверху хлопнула дверь. На лестнице послышались тяжелые и уверенные шаги. Точно не настоятель. Тот ходит слишком осторожно.

Лязгнул засов.

В проеме показался конвоир в форменной шинели с нашивками Судебной палаты. Он был широкоплечий, с красным обветренным лицом и равнодушными глазами человека, для которого пленники давно перестали быть людьми.

— Встать. Руки перед собой, — холодно произнес он.

Я медленно поднялся с нар. Тело слушалось плохо. Позвоночник разогнулся с сухим хрустом и тут же перед глазами поплыли серые точки. Я заставил себя выпрямиться и протянул руки конвоиру.

Тот защелкнул на запястьях эфирные кандалы. Холодный металл с тусклыми рунами подавления врезался в кожу. Тончайший зуд прошел по телу, и без того еле живой источник сжался до размера наперстка. Стандартная процедура для магически активных заключенных. Избыточная предосторожность, как по мне. Я сейчас не смог бы и свечу зажечь, не то что полноценно колдовать.

— Вперед, — скомандовал конвоир.

Мы поднялись по лестнице, прошли через коридор и вышли на улицу. После подвальной темноты неяркий и рассеянный свет больно ударил в глаза, заставив сощуриться.

Передо мной простирался знакомый до последней трещины в плитах двор приюта. Бурая лужа у водосточной трубы, покосившаяся скамья у стены, пятно копоти на брусчатке, там, где Костыль по весне жег мусор. Это был мой двор, моя территория. Место, где я по камешку, по кирпичику выстраивал свое маленькое, хрупкое дело.

А теперь посреди этого двора стояла закрытая карета.

Черная, без герба, с зарешеченным окошком на двери. Пара гнедых, крепких, но неприметных, спокойно стояли, изредка мотая мордами. На козлах сидел второй конвоир, с кнутом поперек колен.

Я окинул двор быстрым аналитическим взглядом. Это была привычка, от которой не избавишься даже на пороге рудников.

У крыльца стоял отец Николай в черной, выглаженной парадной рясе и с новым серебряным крестом на груди. Его руки были сложены перед собой в жесте показного благочестия, а гладко выбритое лицо выглядело умиротворенным. Та страшная гроза, которая могла обрушиться на приют и лично на него, прошла мимо. Виновный найден, приговорен, и сейчас исчезнет с глаз долой. Все формальности соблюдены. Теперь можно жить дальше.

Рядом с настоятелем стоял инспектор Верховский. Сухой, прямой, в безупречном мундире и с тонкой папкой под мышкой. Его лицо, как и водится, было абсолютно бесстрастным. На нем не проглядывало ни торжества, ни сочувствия. Для инспектора это был всего лишь еще один рутинный рабочий день. Еще один скучный пункт в длинном списке закрытых дел.

Верховский коротко кивнул конвоиру:

— Берем под стражу. В карету.

За грязными окнами барака я заметил три лица, прижатые к стеклу: бледные, испуганные и отчаявшиеся. Мышь, все еще слабая, с осунувшимся болезненным лицом, простодушный Тим с широко распахнутыми глазами, и Костыль, угрюмо играющий желваками.

Я не мог помахать им, мне мешали кандалы. Поэтому я просто посмотрел в их сторону, постаравшись вложить в этот взгляд все, что не мог сказать вслух: держитесь, не делайте глупостей, вы справитесь, вы уже все умеете.

Конвоир взял меня под локоть и повел к карете.

До нее оставалось шагов десять, когда я услышал скрип.

Едва слышный скрип хорошо смазанных петель. Ворота приюта, те самые, которые только что пропустили тюремный экипаж, снова раздвинулись, и во двор въехала еще одна карета.

В отличие от первой, эта была темно-вишневая, с неброским, но безошибочно узнаваемым вензелем на бортах. На ней не было кричащих гербов и позолоты, однако каждая линия, каждый изгиб рессор, каждая деталь упряжи говорила о внушительном состоянии владельца.

Пожилой кучер в сшитой точно по фигуре ливрее натянул поводья и остановил пару вороных у самого крыльца. Сделал он это спокойно, привычно и без суеты. А потом быстро глянул на меня и едва заметно улыбнулся. Я его сразу узнал, и от этого узнавания где-то глубоко внутри меня зародилась робкая надежда.

Конвоир, державший мой локоть, замер. Его пальцы непроизвольно сжались.

Весь двор, как мне кажется, на миг застыл. Отец Николай, секунду назад олицетворявший благостное облегчение, побледнел. Его пальцы, сцепленные перед животом, дрогнули. Он тоже узнал экипаж.

Верховский нахмурился. Его рука с папкой чуть опустилась. Он не знал, чья это карета, но безошибочно интерпретировал сигнал: во двор въехали деньги и статус. А деньги и статус в этой Империи — это сила, с которой следует считаться.

Дверца кареты медленно открылась, и из нее вышла Анна Дмитриевна Орлова-Чесменская.

На ней было темно-серое, строгое платье. Ни драгоценностей, ни перьев, ни мехов. Только тонкая камея на высоком воротнике, единственная уступка стилю. Волосы были убраны под капор. На руках — темные кожаные перчатки.

Лицо Анны Дмитриевны было неподвижным. Ни улыбки, ни тревоги, ни гнева, ничего, что можно было бы прочитать и использовать. Ледяная маска аристократического высокомерия, отточенная годами придворной жизни, где любая эмоция — это оружие, любезно отданное в руки противнику.

Она ступила на брусчатку легко и уверенно. И двор тут же стал принадлежать только ей.

За ней из кареты вышел мужчина. Лет шестидесяти, может, чуть старше. Высокий, чуть сутулый от непрестанной привычки склоняться над бумагами. Седые виски, аккуратная бородка клинышком, пронзительные глаза цвета мокрого сланца. В руке был зажат добротный кожаный портфель. Осанка, разворот плеч, манера ставить ногу при каждом шаге — все это кричало о силе. Но не о физической или магической, а о силе обращения с законами.

Этот человек привык побеждать в залах суда.

Я не знал его имени. Но мой аналитический ум мгновенно оценил ситуацию. Графиня приехала не одна. Графиня приехала с юристом. А значит ее цель состояла не в том, чтобы просто навестить приют или потребовать очередной отчет. Графиня приехала сюда воевать.

Вот только вопрос: за кого?

Отец Николай судорожно сглотнул и шагнул вперед, открыв рот для приветствия, но графиня прошла мимо него, даже не повернув головы.

Ее взгляд скользнул по двору, по тюремной карете, по конвоирам, по Верховскому, и, наконец, задержался на мне. Всего на долю секунды, но я заметил эту невольную заминку. Она увидела кандалы. Увидела мое бледное, осунувшееся, с запавшими глазами лицо. Увидела и никак не отреагировала. Ни один мускул не дрогнул на ее бесстрастном лице.

Мужчина с портфелем остановился чуть позади нее. Он тоже оглядел двор, но по-другому: цепко, профессионально, фиксируя каждую деталь: кандалы на моих запястьях, форму конвоиров, их нашивки, папку Верховского. Я почти физически ощутил, как его мозг раскладывает увиденное по юридическим категориям.

Верховский выпрямился. Его лицо приобрело выражение вежливой настороженности — выражение чиновника, к которому приближается нечто непредвиденное и потенциально опасное.

— Ваше сиятельство, — он склонил голову ровно настолько, чтобы лишь соблюсти требования этикета, — чем обязан?

Графиня не ответила. Она остановилась в нескольких шагах от него и, повернувшись к своему спутнику, едва заметно кивнула.

Мужчина с портфелем вышел вперед. Его движения были неторопливыми и размеренными. Это были движения человека, который знает, что время сейчас работает на него.

— Инспектор Верховский, позвольте представиться, — голос его звучал тихо, но с той особой артикуляцией, которая безошибочно долетает до каждого слушателя. — Фаддей Игнатьевич Виленский, юридический представитель ее сиятельства графини Анны Дмитриевны Орловой-Чесменской. Я требую немедленно приостановить процедуру передачи задержанного.

Над двором повисла настороженная тишина.

Конвоир, все еще державший мой локоть, переглянулся со своим напарником, который сидел на козлах. В ответ тот едва заметно пожал плечами.

Верховский сцепил руки с папкой за спиной.

— Процедура санкционирована Судебной палатой, — его тон был ровным, без вызова, но и без уступки. — Оснований для приостановки нет.

Виленский кивнул. Так, словно именно этого ответа и ждал.

— Позвольте не согласиться. Основания есть, и весьма серьезные. — Он одним точным движением расстегнул портфель, но доставать пока ничего не стал. — Во-первых, насколько мне известно, ваша комиссия не предоставила подсудимому адвоката, что прямо противоречит статье пятнадцатой Уложения о магическом судопроизводстве. Допрос проводился без юридического представителя, а приговор вынесен в отсутствие защиты. Процедура нелегитимна с момента подписания первого протокола.

Я внимательно слушал, не пропуская ни единого слова.

Статья пятнадцатая. Мне приходилось в прошлой жизни иметь с ней дело, когда Синклит пытался регулировать мои лаборатории. Виленский был прав. Формально несовершеннолетним и магически активным подсудимым полагался юридический представитель. Но на практике это положение игнорировалось в девяти случаях из десяти. Особенно когда речь шла о беспризорниках, за которых некому вступиться.

— Статья пятнадцатая применяется к подданным, чья сословная принадлежность установлена, — парировал Верховский. — Мальчик — сирота без рода и фамилии. Приютский воспитанник. Протокол допроса…

— Второе, — перебил его Виленский, не повышая голоса. — Приговор вынесен на основании сканирования эфирного поля, проведенного вашим оперативником. Однако сканирование не сопровождалось присутствием независимого эксперта от Дворянской Герольдии. Статья семь-Б, пункт четвертый Уложения прямо указывает: при обвинении в использовании магии, если существует хотя бы малейшая вероятность принадлежности обвиняемого к благородному сословию, верификация эфирного паттерна без присутствия представителя Герольдии делает все полученные улики юридически ничтожными.

Виленский сделал короткую и выверенную паузу.

— Я настаиваю на приостановке конвоирования задержанного к месту заключения, — продолжил он. — Это необходимо для уточнения указанных процессуальных деталей и предоставления графине, как официальному попечителю данного учреждения, полного доступа к материалам дела.

Я стоял неподвижно. Кандалы холодили запястья. Сердце, предательское, детское сердце Лиса, колотилось где-то в районе горла. У меня еле получилось заставить его успокоиться. Рано. Рано надеяться. Возможно это всего лишь смелая, но безрассудная попытка выиграть время. Лис не имеет никаких прав в этом мире. И в конце концов все доводы адвоката, каким бы прожженным виртуозом он не был, разобьются о мощь и неотвратимость судебной машины Синклита.

Верховский чуть сузил глаза. Он чувствовал подвох, но все еще не понимал его масштаба.

— Я еще раз вам повторяю, господин Виленский, пункт о Герольдии в этом случае неприменим, — сказал он, и в его голосе впервые мелькнуло раздражение. — Мальчик — безродный сирота. На него не распространяются привилегии…

— А вот тут вы, господин инспектор, сильно ошибаетесь, — раздался тихий, но уверенный голос графини.