После этого Верховский сложил руки перед собой замком и сухо откашлялся. Сидел он нарочито прямо, а говорил ровно и без интонаций, словно выдавал шаблонный текст, отработанный десятками повторений.

— Алексей, воспитанник Никодимовского дома призрения, вы признаетесь виновным по следующим статьям Имперского Магического Кодекса.

Инспектор сделал небольшую паузу, и продолжил:

— Статья 7-Б: незарегистрированное использование магии лицом, не состоящим в реестре операторов.

Перо Леонтия тут же раздражающе заскрипело.

— Статья 12-В: создание и применение эфирных артефактов без лицензии Синклита.

Я сидел неподвижно и просто считал статьи, за каждую из которых меня, скорее всего, сживут со свету.

— Статья 15-А: оказание магического воздействия на третье лицо без санкции надзорного органа.

Три. Судя по тому, что мне вменяют, этого пока маловато.

— Статья 23-Г: создание эфирной аномалии, повлекшей нарушение стабильности магической инфраструктуры общественного учреждения.

Ну, давайте уж и пятую тогда для ровного счета, внутренне усмехнулся я.

— Статья 31-Д: уклонение от содействия органам эфирного надзора и сокрытие информации, относящейся к расследованию.

Верховский на миг замолчал, уставившись на меня холодным и равнодушным взглядом.

— Комиссия Синклита в моем лице тщательно изучила дело и вынесла следующий приговор: эфирная стерилизация с целью предотвращения дальнейших нарушений. И пожизненная ссылка на Уральские рудники для отработки причиненного государству ущерба.

На несколько секунд в кабинете воцарилась гнетущая тишина, нарушаемая только моросящим за окном дождем, да заунывным скрипом пера, дописывающего последнюю строчку моего приговора.

— Вердикт передается в Судебную палату Синклита для окончательного утверждения, — подытожил Верховский. — Подсудимый заключается под стражу до передачи надзорным органам. — Он глянул на меня и лениво поднял бровь. — У тебя есть что добавить?

Я молчал.

Эфирная стерилизация. Я знал, что это такое. И знал не понаслышке. В прошлой жизни я видел людей после этой варварской процедуры. Специальный ритуал, необратимо выжигающий магический источник и эфирные каналы в теле приговоренного. После стерилизации человек не просто теряет способность работать с магией, он теряет часть себя. Теряет способность чувствовать эфирные потоки, ощущать окружающую магию, воспринимать тонкие вибрации мира. Это как если бы обычного человека одновременно лишили зрения и слуха.

А потом Урал, рудники, каторжный труд в шахтах, где добывают эфирную руду для Синклита. Средний срок жизни каторжника: четыре года. Для одиннадцатилетнего мальчишки с подорванным здоровьем, как минимум, вдвое меньше.

Я посмотрел на свои руки и понял, что ни о чем не жалею. Хоть это и были слабые руки приговоренного к мучительному угасанию ребенка. Но эти руки три дня назад вытащили Мышь с того света. Поэтому я спокойно поднял глаза на Верховского и уверенно ответил:

— Нет. Мне нечего добавить.

Тот молча кивнул, потом встал и, застегнув верхнюю пуговицу сюртука, отдал приказ одному из своих подручных:

— Гордей, отведи задержанного в изолятор. Проследи, чтобы помещение было заперто и находилось под постоянной охраной. Никаких контактов с другими воспитанниками до передачи конвою.

Гордей кивнул и, откашлявшись, задал вопрос:

— А с девчонкой что?

— Ничего, — пожал плечами Верховский. — Расследование закончено. Виновный найден. Дело закрыто.

Гордей ничего не ответил, просто шагнул вперед и положил мне руку на плечо. Она показалась тяжелой, словно чугунная плита. Я встал. Ноги хоть и держали, но все еще слегка подрагивали от слабости.

Меня вывели из кабинета. Коридор был пуст, а в здании и на улице царила непривычная тишина. Похоже, надзиратели разогнали всех детей по спальням. Только писарь Иван Матвеич стоял у дальней стены, прижимая к груди связку ключей, и смотрел на меня округлившимися глазами. Он открыл было рот, словно хотел что-то сказать, но в итоге промолчал и быстро отвернулся.

Изолятор находился в подвале главного корпуса. Маленькая комнатка, три на четыре шага, с кирпичными стенами, узким зарешеченным окошком под потолком и деревянными нарами с пучком подгнившей соломы. Здесь пахло сыростью и плесенью. Гордей завел меня внутрь, окинул комнату быстрым профессиональным взглядом и вышел. Дверь захлопнулась, лязгнул замок, и я остался один.

Усевшись на краешек нар, я попытался привести мысли в порядок.

План провалился.

Точнее, мой план даже не предусматривал этого. Я готовился к медленной экспансии, к методичному выстраиванию сети, к годам терпеливой работы. И все это рухнуло за три дня. Три дня с момента, когда я разбудил Девятую Печать, до часа, когда система вынесла свой вердикт.

Я закрыл глаза и прислонился спиной к холодной стене.

Мышь жива. Это главное. Это единственное, что прямо сейчас имеет значение. Очищение Скверны полностью стерло все следы смертельного заклятия. Гордей смог зафиксировать только остаточную активность исцеляющей магии. Значит Мышь не будут таскать по бесконечным экспертизам, чтобы выяснить, что с ней произошло. Она ничего не знает о Константине Радомирском, ничего не знает о Девятой Печати. Она знает только, что Лис — умный мальчишка, который варит мыло и лечит людей травами. Да и Верховский прямо заявил, что Мышь не будут брать в оборот. Дело закрыто и точка.

Тим и Костыль успели вынести все из Сердца. А значит при желании смогут начать все сначала. Теперь эти ребята точно не пропадут.

Павел. Он не знает, что произошло. Мы не виделись с момента нашей последней встречи в лаборатории на Васильевском. Весточку через Старый фолиант я не посылал, поскольку Костыля в город не выпускали, а Кирпич словно сквозь землю провалился. За эти три дня я его ни разу не видел. Похоже, он почувствовал, что запахло жареным и решил полностью от меня дистанцироваться. Что ж, умный ход. На его месте многие поступили бы так же.

Впрочем, все это не имело значения, если приговор вступит в силу. А в этом я ни капли не сомневался. Судебная палата Синклита работала быстро. Дела по незарегистрированной магии — конвейер. Неделя, максимум две. Потом уничтожение источника, конвой, этап и уральский рудник, который быстро поставит точку в моей и без того короткой жизни.

Я открыл глаза и посмотрел на полоску света, тянущуюся от окна. Она едва сместилась, прошло не более четверти часа.

Внезапно у меня внутри всколыхнулась жгучая волна протеста. Во мне вдруг проснулся прежний Константин Радомирский, один из величайших волшебников современности.

Нет. Я не позволю этому случиться. Я не для того прошел через смерть, через перерождение, через долгие недели в этом гнилом приюте, чтобы сдохнуть на вонючей каторге. Я просто обязан что-нибудь придумать.

Но пока… Пока я сидел в запертом подвале, без артефактов, без инструментов, без союзников. В теле, которое едва функционировало после проведенного ритуала исцеления. И единственное, что мне сейчас оставалось, — это ждать.

Ждать и надеяться, что судьба еще раз каким-то невероятным образом мне улыбнется.

* * *

Кирпич видел все.

Когда черная карета без гербов въехала в ворота приюта, он сидел за дровяным сараем, куда забрался минут десять назад, чтобы пересчитать спрятанные за досками банки и горшочки с ингредиентами. Костыль передал ему ночью через Жгута короткое сообщение: «Беда. Все вынесли за сарай. Лис и Мышь лежат. Приходи утром, перепрячь понадежнее, что сможешь».

Кирпич как раз заканчивал считать банки, собираясь постепенно перетащить их в свой укромный тайник возле барака, когда услышал стук колес по мостовой и ржание лошадей. Быстрой тенью он проскользнул к концу сарая и осторожно выглянул из-за угла.

Карета. Из нее вышли трое в строгих сюртуках. Ни гербов, ни мундиров. Кирпич знал такие кареты. Точнее, знал людей, которые в них ездят. В порту их называли «стиратели». Потому что после их визита люди обычно исчезали. Навсегда.

Кирпич прижался к стене, дождался, пока троица войдет в здание, и тихо выскользнул из укрытия.

Следующий час он наблюдал и собирал информацию.

Он видел, как Гордей ходит по двору с маятником. Видел, как проверяют жезлом детей. Видел бледного, как смерть Лиса, который в полузабытьи валялся на нарах.

Кирпич отлично понимал, к чему идет дело. Он понимал, что если стиратели явились сюда по душу Лиса, то они не уйдут с пустыми руками. Ниточка рано или поздно приведет их к виновнику торжества. А дальше… Дальше у Лиса вариантов было только два: острог или рудники. И то, и другое — конец.

Кирпич сидел за дровяным сараем, прислонившись спиной к доскам забора, и думал. Соображал он тяжело и медленно. Кирпич был не из тех, чьим коньком является сложное многоступенчатое планирование. Он привык идти напролом и быстро решать вопросы, особо не задумываясь о последствиях. Но сейчас действовать наугад было нельзя. Если начнешь свободно ошиваться по приюту, можно нарваться на стирателей. Обратишься к Семену, так тот сдаст, не задумываясь. А если попробовать вытащить Лиса силой?.. Нет. Это вообще на грани суицида. Кирпичу всего шестнадцать, и против троих взрослых, владеющих магией, он не протянет и секунды.

Значит, нужен кто-то, кто протянет.

Кирпич перебрал в голове всех, кого знал. Портовые не помогут, им дела нет до приютских. Барыги с Сенной тем более. Фрося добрая тетка, но бесполезная. Настоятель сам в петле.

И тут Кирпича осенило. Павел. Тот самый Инженер из Старого фолианта, связанный с подпольем. У него-то уж точно голова варит. Он что-нибудь придумает. Просто обязан придумать!

Лавка не так уж и далеко. До Сенной полчаса бегом, если срезать через дворы. Вот только нет уверенности, что переплетчик будет на месте. Да и сама лавка все еще может быть под присмотром чистильщиков. Кирпичу никак нельзя отсвечивать перед ними. Слишком уж сильно вляпался он с Васькой-Книжником и тем чертовым цилиндром.

Однако, есть другой вариант…

Кирпич быстро встал, отряхнул штаны, перемахнул через забор и побежал. Но не к Сенной, а в порт.

Там, в портовой слободе, в третьем дворе от набережной, ошивался один забулдыга, которого все звали Хрычом. Мужик без определенного рода деятельности, вечно под мухой, но при этом очень башковитый, хитрый и сообразительный. За копейку он мог передать записку в любой конец Петербурга через свою разветвленную сеть мальчишек-бегунков и нищих.

Кирпич нашел Хрыча во дворе, за бочками. Тот спал или делал вид, что спит, вальяжно привалившись к стене. Стоило Кирпичу приблизится, как Хрыч тут же встрепенулся, сбросил с себя маску пьяного увальня и цепким внимательным взглядом уставился на Кирпича.

— Чего тебе? — грубовато спросил он.

— Записку передать. Срочно. Сенная, Старый фолиант. Переплетчику Павлу.

— Хм, Сенная. — Хрыч прищурился, что-то подсчитывая в уме, потом выдал: — Две копейки.

— Копейка, — тут же парировал Кирпич. Он умел разговаривать на языке улиц и понимал, что если ты не торгуешься, то сразу теряешь в статусе.

— Полторы, — усмехнулся Хрыч.

Кирпич кивнул и, достав из кармана медяки, положил их перед Хрычом на бочку.

— Давай бумагу, — лениво протянул тот.

Бумага у Кирпича была уже готова. Он заранее напряг одного из башковитых воспитанников приюта, чтобы тот нацарапал на обрывке бумаги нужные строчки. Буквы, конечно, у него выходили корявые, прыгающие, некоторые даже зеркально перевернутые. Но, если постараться, то прочесть эту писанину не составит особого труда.

Текст был лаконичным и весьма незамысловатым:

«Лиса взяли в оборот Синклитовцы. Дело пахнет рудниками. Нужно что-то делать.»

Кирпич достал записку и сунул ее Хрычу.

— Прямо сейчас, — угрюмо произнес он. — Если не дойдет или задержится — найду и спрошу.

Хрыч хмыкнул, поднялся на ноги, спрятал записку с деньгами за пазуху и резво направился к выходу из двора. Для старого пьяницы он двигался на удивление быстро и уверенно.

Кирпич остался один.

Он постоял, глядя на тесный грязный двор. Из порта потянуло сыростью, гнилыми водорослями и дегтем. Где-то на Неве прогудел пароход. Обычный Петербургский день. Обычная суетливая жизнь. Но в это самое время в приюте, в четырех верстах отсюда, лежал на нарах мальчишка, который за несколько недель сделал для Кирпича больше, чем кто-либо за всю его долгую приютскую жизнь.

Кирпич сжал кулаки, засунул руки в карманы и двинулся обратно к приюту. Он не знал, что будет дальше. Не знал, будет ли хоть какой-то толк от этой записки. Но одно он знал точно: пока есть надежда вытащить Лиса, он будет пытаться это сделать. И если записка не сработает, то он обязательно придумает что-то еще. Даже если это что-то станет последним и самым глупым поступком в его жизни.