Гордей шел первым. Его лицо было напряжено, как у гончей, наконец-то взявшей след. Следующим двигался Верховский, а последним величаво вышагивал Леонтий со своим вездесущим пером. Замыкал процессию настоятель, присутствие которого требовал протокол.

Утро было пасмурным. Моросил мелкий дождь, постепенно заполняя приютский двор грязными лужами. У стены амбара Гордей остановился и осторожно развел в стороны заросли сорняков, обнаружив скрытую в них тропу, а потом вопросительно взглянул на Верховского.

Тот решительно кивнул.

Гордей шагнул вперед и скрылся в зарослях. За ним последовали остальные.

Их глазам открылось небольшое утоптанное пространство, шагов семь в длину и пять в ширину. Низкая самодельная крыша, подпертая двумя деревянными жердями, пустые полки вдоль стены, грубый, сколоченный из досок, верстак. Печурка в углу, сложенная из кирпичей.

А еще здесь стоял довольно ощутимый запах. Верховский втянул воздух и чуть прикрыл глаза, каталогизируя: полынь, мята, что-то кислое, типа уксуса или щелочи, мед, пчелиный воск. И над всем этим витал слабый, но отчетливый привкус озона. Так пахнет воздух после грозы. Так пахнут места, в которых плотно работали с эфиром.

— Помещение использовалось для алхимических и элементарных эфирных опытов, — холодно произнес Верховский. Леонтий стоял у входа, стараясь ни к чему не прикасаться. Его перо безостановочно строчило. — Кустарно, но с пониманием основ. Посмотрите на надписи на полках: ровный подчерк, выверенная система. Это не детская игра. Тот, кто здесь работал, знал толк в своем деле.

Гордей тем временем двигался вдоль стен. Остановившись у дальнего угла, он присел и провел пальцами по земле, а потом поднес их к глазам. На подушечках виднелась мелкая серебристо-серая пыль.

— Здесь, — коротко выдал он и обернулся к Верховскому.

Тот подошел, взял щепотку той же пыли, растер между пальцами, понюхал.

— Остатки артефакта, — Верховский выпрямился, — защитного класса средней мощности. Серебряная основа. Выгорел изнутри в результате перегрузки. Кто-то пропустил через него слишком много эфира.

Верховский словно бы к чему-то прислушался и подошел к стене амбара. Тут он присел и начал водить раскрытой ладонью над досками. Потом остановился, засунул руку в одно из отверстий в стене и пошарил внутри. Так ничего и не обнаружив, он поднялся на ноги и сухо произнес:

— А здесь внутри был установлен пси-эмиттер низкой частоты. — Верховский указал на отверстие. — Сферическая основа, судя по сохранившемуся эфирному отпечатку. Теперь он, судя по всему, уничтожен либо деактивирован. Артефакт довольно высокого качества.

Леонтий не удержался и фыркнул.

— Высокого качества? Это же приют для оборванцев.

Верховский ничего не ответил. Просто взглянул на Гордея и кивнул. Тот медленно поднял руку и провел пальцем по воздуху, слева направо, на уровне груди.

Ничего не произошло.

Гордей провел еще, но на этот раз чуть сжал пальцы, будто захватывая что-то невидимое.

Внезапно воздух вспыхнул.

Там, где палец Гордея прочертил линию, проступило два цвета. Синий, холодный и мертвенный, клубился у пола, расползаясь щупальцами по земле. А поверх него, перекрывая и подавляя клубился густой и пульсирующий багрово-золотой. Эти два цвета, переплетаясь и расходясь, боролись друг с другом, и в их борьбе читалась история столкновения двух великих заклятий.

Леонтий испуганно отшатнулся к стене. Его серебряное перо замерло над бумагой.

Верховский не шевельнулся. Он стоял, глядя на угасающие следы, и выражение его лица впервые за три дня изменилось: чуть сузились глаза, слегка сжались губы. Это был профессиональный интерес старого сыщика, натолкнувшегося наконец-то на увлекательное дело.

— Здесь, — произнес он, — не более трех суток назад было применено контрзаклятие высшего порядка для нейтрализации деструктивного воздействия на человека.

Он задумчиво помолчал, а потом продолжил:

— Синий след — остаточная сигнатура боевого деструктивного заклятия, направленного на медленное разрушение жизненных функций. Золотой — контрмера. Мощная, точная, проведенная через артефакт-буфер, который и сгорел в процессе.

Он повернулся к Гордею.

— Пациент выжил. Оператор остался жив. Буфер уничтожен. Уровень воздействия — не ниже четвертого ранга Силы.

— Четвертый ранг? — Леонтий забыл про свою надменность. — В приюте?

Верховский не ответил. Он уже направлялся обратно во двор. Настоятель, стоявший у самого выхода, отшатнулся от него, как от чумного.

— Соберите всех воспитанников во дворе, — холодно приказал ему Верховский. — Всех до единого.

Детей выстроили в две шеренги у стены главного корпуса. Прямо под моросящим дождем. Младшие шмыгали носами, старшие стояли молча, опустив глаза, надзиратели жались у дверей.

Леонтий пошел вдоль шеренги с жезлом, проводя повторное сканирование. Артефакт реагировал стандартно: либо вообще никак, либо совсем слабым свечением.

Верховский стоял в стороне и внимательно наблюдал. Его взгляд следил за лицами и поведением воспитанников приюта, за тем, кто куда смотрит, кто нервно мнется на месте, а кто стоит слишком уж неподвижно.

Леонтий подошел к группе мальчишек в конце второй шеренги. Среди них был тощий парень лет тринадцати с вечно бегающими глазами, Сенька Кривой. Леонтий не сказал ему ни слова, просто по какой-то причине задержался возле него чуть дольше, задумчиво водя своим жезлом. Возможно, он обмозговывал в этот момент какую-то внезапно пришедшую в голову идею, никак не относящуюся к побледневшему, как полотно, ребенку. Но, как бы то ни было, его непроизвольная задержка возымела свое действие.

Сенька продержался секунд двадцать, а потом его прорвало.

— Я ничего не делал, дяденька! — выпалил он. — Это не я! Это Лис! Он там всегда крутился, за тем амбаром! Ему Мышь помогала! Я только один раз видел, как они туда лезли! Всего один раз!

Леонтий удивленно вскинул брови и повернулся к Верховскому. Тот быстро подошел.

— Лис, — заговорил он с Сенькой. — Это прозвище?

— Алексей, — пробормотал подоспевший настоятель. — Тот самый, с травами…

— Где он?

Тим, стоявший в первой шеренге, не повернул головы. Но его скулы нервно сжались. Костыль стоял рядом совершенно неподвижно. Ни один мускул не дрогнул на его лице, только рука до хруста сжала клюку.

Меня нашли в спальне. Я лежал на своей койке, бледный и осунувшийся, с темными кругами под глазами. На третий день после ритуала я уже начал приходить в себя, но, пользуясь своим особым положением, сослался на недомогание и продолжал оставаться в постели, пытаясь всеми способами восстановить силы. Тим и Костыль приносили мне еду и говорили остальным, что я заболел.

Меня подняли и привели во двор. Я шел сам, но делал это нарочито медленно, держась за стену, всем своим видом показывая, что еле стою на ногах. Если представители Синклита будут думать, что я слишком слаб, чтобы бежать, то могут потерять бдительность. И тогда у меня появится хоть какой-то шанс избежать того, что сейчас надо мной нависло.

Леонтий поднял надо мной жезл, и в следующую секунду тот взвыл.

Это было не мерцание и не свечение, а резкий, высокий звон, от которого Леонтий непроизвольно дернулся. Жезл в его руке вспыхнул белым, потом пошел волнами: синий, золотой, снова белый.

Леонтий с опаской попятился назад.

— Нестандартная активность эфирных каналов, — произнес он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Хаотичная, но мощная. Характерна для самоучек с неконтролируемым даром или… — он посмотрел на Верховского, — для тех, кто недавно подвергался мощному эфирному воздействию.

Верховский уставился на меня цепким пристальным взглядом. Я прекрасно понимал, что он сейчас видит. Перед ним стоял худой, маленький мальчишка в застиранной рубахе, с осунувшимся лицом, запавшими щеками и воспаленными от недосыпа глазами. Ничего особенного. Обычный приютский недокормыш.

Но эфирное поле вокруг меня гудело, как потревоженный улей.

— Где девочка? — спросил Верховский, обернувшись к настоятелю. — Та, которую называют Мышь.

Мышь нашли в той же спальне. Она сидела на своей койке, обхватив колени руками. Бледная, с тонкими и покрытыми синяками руками.

Леонтий провел над ней жезлом.

На этот раз он загорелся ровным, багрово-золотистым светом. Точно таким же, что проступил под пальцами Гордея в нашей бывшей лаборатории.

— Полное совпадение, — резюмировал регистратор. — Отпечаток контрзаклятия на ее эфирном теле идентичен следам в помещении. Она и есть тот самый пациент.

Верховский повернулся к Гордею и отдал короткий приказ:

— Мальчишку в кабинет настоятеля. Девочку пока не трогать. — Он повернулся к бледному отцу Николаю и, указав на Мышь, строго добавил: — Отвечаете за нее головой.

Мышь, услышав это, вздрогнула и испуганно вжалась в угол кровати.

Меня привели в кабинет настоятеля. Отец Николай сидел на стуле в углу и выглядел так, словно хотел прямо здесь провалиться сквозь землю.

За его столом восседал Верховский.

Он не предложил мне сесть. Но я взял стул и сел сам. Терять мне было уже нечего. Ноги все еще плохо держали, и я не собирался демонстрировать свою слабость, стоя перед инспектором навытяжку, а уж тем более брякнувшись перед ним в обморок.

Гордей занял пост у двери, встав, как столб, и перекрыв единственный выход. Леонтий устроился сбоку, у маленького столика, и раскрыл сумку. Оттуда тут же выскочило серебряное перо и в полной готовности зависло над бумагой.

Верховский какое-то время молча смотрел на меня.

Это было странное чувство. В прошлой жизни я встречал людей такого типа. Чиновников, для которых закон не инструмент справедливости, а лишь механизм. Шестеренки крутятся, бумаги пишутся, приговоры выносятся. Ничего личного. Верховский не испытывал ко мне ни неприязни, ни сочувствия. Я был обычной задачей. Уравнением, которое нужно решить.

— Назови свое полное имя, — начал он.

— Алексей. Фамилии не имею. Воспитанник Никодимовского приюта.

Перо Леонтия тихо заскрипело.

— Сколько тебе лет?

— Четырнадцать. Или около того. Точной даты рождения не знаю.

Верховский кивнул. Видимо, ничего другого он и не ожидал услышать.

— Расскажи мне о месте за амбаром.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тело ныло, голова была тяжелой и плохо соображала, но я заставил себя думать. Отрицать очевидное было бессмысленно. Если он спрашивает в таком ключе, значит уже все знает.

— Я нашел это место где-то около месяца назад, — сказал я. — Использовал его как мастерскую. Делал мыло и травяные сборы.

— Мыло? — сухо переспросил Верховский.

— Да. Щелочное мыло на животном жире с добавлением трав. И еще успокоительные пилюли из валерианы, пустырника и хмеля. Рецептура простая. Мне показал ее старый травник Михей. Он жил за Обводным каналом.

— Михей. Фамилия? — тут же зацепился Верховский.

— Не знаю, — пожал я плечами. — Все его звали просто Михей. Он травы собирал, лечил людей за копейки. Учил меня различать растения и составлять сборы.

Верховский откинулся в кресле и скрестил руки на груди.

— Хорошо. Допустим, мыло и травы. Тогда объясни мне, откуда взялись эфирные следы на стене амбара?

— Не понимаю, о чем вы говорите. — Я покачал головой и развел руками.

— Значит не понимаешь? — Верховский помолчал. — Тогда может расскажешь, почему диагностический жезл регистратора Леонтий при сканировании твоего эфирного тела выдал показатели, характерные для практикующего мага четвертого ранга?

— Я не знаю, что такое ранги. Я сирота. Я делаю мыло.

— Ясно. Ты просто делаешь мыло, — хмыкнул Верховский. Он произнес это без иронии, без нажима. Просто повторил мои слова, чтобы я сам услышал, как неубедительно они звучат.

Он вытащил из папки и положил перед собой исписанный мелким убористым подчерком лист бумаги.

— Протокол осмотра места, прилегающего к амбару, — произнес Верховский, пробегая глазами текст. — Обнаружены остатки артефакта защитного класса, уничтоженного перегрузкой. Обнаружены следы стационарного пси-эмиттера. Обнаружены эфирные отпечатки деструктивного заклятия первого класса и контрзаклятия высшего порядка. — Он поднял глаза. — Значит, травник Михей и этому тебя учил?

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

— Все ты понимаешь. — Верховский не повысил голос. Он даже не изменил интонацию. Но в его взгляде промелькнуло что-то такое, что заставило меня внутренне поежиться. — И я объясню тебе, почему я в этом уверен.

Он встал из-за стола и подошел к окну, повернувшись ко мне спиной.

— Контрзаклятие, следы которого мы обнаружили, — продолжил он, глядя во двор, — требует не только силы, но и точного знания структуры деструктивного воздействия. Это не интуиция и не случайность. Это методичная, осознанная работа опытного мага.

Он повернулся ко мне.

— Травники такому не учат. А мыло с пилюлями не оставляют таких эфирных отпечатков.

Верховский сделал шаг в мою сторону.

— Девочка, которую ты называешь Мышь, несет на себе следы того же контрзаклятия, что и стены твоего логова. И это не совпадение. Магия не терпит совпадений, мальчик.

Я продолжал молчать.

Да и что я мог сказать? Правду? «Видите ли, господин инспектор, на самом деле я Константин Радомирский, алхимик и эфирный инженер, казненный несколько недель назад. Я переселил свою душу в тело умирающего сироты с помощью запрещенной техники девятого ранга. А девочку я спас контрзаклятием, которое собственноручно разработал в 1801 году. Подробности интересуют?»

Нет уж, увольте. Правда была хуже любой лжи. Правда означала бы не рудники, правда повлекла бы за собой немедленную ликвидацию. Радомирский для Синклита был не просто преступником. Он был идеей, которую они до сих пор не могли выкорчевать. Узнай кто-нибудь из них, что я вернулся…

— Я не понимаю, про какую магию вы говорите, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я. — Мышь пришла больная. Я дал ей травяной отвар. Она поправилась. И все.

Верховский обреченно вздохнул, вернулся за стол и посмотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, в котором отражалось холодная и абсолютная убежденность в моей виновности, а также профессиональное разочарование оттого, что я не облегчил ему работу чистосердечным признанием.

— Хорошо, — сказал он, повернувшись к Леонтию. — Занесите в протокол следующее.

Тот выпрямился. Его перо замерло наготове.

— Обвиняемый отказывается давать показания по существу. Придерживается версии о народных средствах и случайном спонтанном исцелении. Версия обвиняемого не выдерживает проверки фактами. Рекомендация: квалифицировать полную вину по совокупности улик.

И он решительно захлопнул папку, ставя жирную точку в моей дальнейшей судьбе.