Тим лежал на своей койке с открытыми глазами и слушал.

Приют не спал. Где-то за стенами хлопали двери и слышались тяжелые шаги надзирателей, быстрая, нервная поступь людей, которые не до конца понимают происходящее, но чувствуют, что вокруг творится что-то очень нехорошее. До Тима доносились их приглушенные встревоженные голоса.

— … сеть тряхнуло, я ж говорю…

— … настоятель у себя заперся, Кузьмича вызвал…

— … да ничего не видно, темень, пойди разберись…

Тим перевел взгляд на соседнюю койку. Костыль тоже не спал. В темноте спальни Тим видел блеск его глаз и неподвижный контур худого тела под тонким одеялом. Костыль лежал абсолютно неподвижно. Это было его обычным поведением во время опасности. Он буквально замирал, превращаясь в тень.

Неподалеку, через две койки, спала Мышь, а еще чуть дальше — Лис. Оба выглядели неважно, причем, Лис в большей степени.

Дождавшись, пока суматоха переместилась в другой конец коридора, Тим шепнул:

— Костыль.

— Ага, — раздалось из темноты.

— Слышал, что Лис сказал?

— Ага.

— Ждем, пока успокоятся?

— Ага.

Они замолчали. Издали донесся скрип. Кто-то открыл входную дверь, впуская ночную прохладу. Голоса стали громче, потом опять стихли.

Тим прикрыл веки и принялся ждать, когда все вокруг уляжется. Сна не было ни в одном глазу. Притихший мальчишка считал удары собственного сердца, и внимательно прислушивался к происходящему в бараке.

Небо за окном совсем потемнело, когда Тим бесшумно спустил ноги с койки. Костыль был уже на ногах и стоял у двери, прислушиваясь. В коридоре было тихо. Надзиратели, набегавшись за несколько часов, наконец угомонились.

Тим взглянул на Лиса. Тот спал. И это был настоящий, глубокий сон. Тим удовлетворенно кивнул сам себе и двинулся к выходу.

Они работали молча. За недели совместной работы в Сердце каждый выучил свою роль и свое место в команде.

Первым делом самовар. Костыль разобрал его на три части. Тим принимал каждую из них и заворачивал в тряпье. Потом инструменты: весы, щипцы, ножи, ступки, пестики. Следом горшочки и банки с компонентами и снадобьями, мотки проволоки, конденсатор, и мешочек с деньгами, который Лис хранил в стене амбара.

Все это они переносили мелкими партиями, каждый раз проверяя, нет ли кого во дворе. Маршрут был короткий и заученный: из-за амбара за кустами вдоль стены и за дровяной сарай. Там, среди сваленных в кучу старых досок, битых кирпичей и ящиков, было их первоначальное место сбора.

Тим укладывал инструменты между досками, засыпая сверху щепой и древесной трухой. Костыль маскировал банки, заталкивая их в щели сарая. Работали торопливо, но при этом на удивление аккуратно.

К шестому заходу внезапно скрипнула дверь кухни. Фросе по кой-то черт не спалось. Тим замер, прижавшись к стене сарая. Костыль присел за поленницей. Кухарка, зевая, прошла к колодцу, набрала воды и вернулась в кухню.

Оставался последний заход.

Костыль стоял посреди опустевшей лаборатории и оглядывался. Голые полки. Пустой верстак с отпечатками от банок на пошарпанной столешнице. Печь с остывшей золой. Самодельная крыша. Костыль шумно втянул воздух. Запах тут стоял специфический: травяной, химический, въевшийся в стены и доски. Все следы лаборатории ну никак не замести за отпущенное короткое время. Нашедшие это место поймут, что здесь делали. Но задача и не состояла в том, чтобы замести все следы. Надо было лишь спасти весь подвижной фонд лаборатории, чтобы была возможность развернуть его в другом месте.

Костыль поднял с земли тяжелый булыжник. Извлеченная из тайника сфера Тихого Колокола лежала возле стены амбара. Небольшая, с кулак размером, она тускло поблескивала медными прожилками.

Костыль поднял булыжник обеими руками и ударил. Сфера смялась в лепешку. Он ударил еще раз. И еще. Ошметки медной проволоки разлетелись по земле. Костыль собрал крупные фрагменты и спрятал в карман. Мелкие счикнул ногой под забор и забросал мусором.

После этого он вынес припрятанные обломки Тихого Колокола к выгребной яме и выбросил их в вонючую жижу. Вряд ли у кого-то возникнет желание искать улики в столь неприглядном месте.

После этого Костыль вернулся в Сердце в последний раз. Постоял на пороге и окинул прощальным взглядом осиротевшее пристанище их команды. А потом вышел, не оглядываясь.

Тим ждал его за углом у амбара.

— Все?

— Все.

Никем не замеченные, они вернулись в спальню.

Тим натянул одеяло до подбородка и закрыл глаза, проваливаясь в беспокойный сон. Костыль еще немного полежал, уставившись в потолок, а потом сон сморил и его. Неподалеку спали Лис с Мышью. И это было все, что у них оставалось: несколько часов спокойного сна, прежде чем новый приютский день беспощадно ворвется в их жизни и изменит их навсегда.

* * *

Карета появилась на следующий день, ближе к полудню.

Черная, без гербов, без вензелей, без единого украшения. Она была запряжена парой вороных, ухоженных, но не породистых. Кучер был облачен в темный сюртук и такого же цвета штаны. Все было подобрано так, чтобы не привлекать внимания и одновременно внушать безотчетную тревогу. Карета, везущая тех, кого лучше не замечать.

Она остановилась у ворот приюта. Сторож Григорий, увидев ее в щель между досками, нервно сплюнул и торопливо открыл створки ворот.

Карета въехала во двор и остановилась.

Первым из нее вышел инспектор.

Матвей Семенович Верховский был сухопар и высок. Темный сюртук сидел на нем как мундир, без единой складки. Лицо у инспектора было узкое, с глубоко посаженными глазами цвета мутного льда. Он ступил на землю приютского двора и остановился, медленно оглядывая территорию. Взгляд его подолгу ни на чем не задерживался. Он методично проходил по каждому предмету, каждой стене и углу.

Вторым по ступенькам кареты спустился оперативник Гордей. Широкоплечий, коротко стриженный, с тяжелой нижней челюстью и руками, которые казались слишком большими для его сюртука. Оперативник встал чуть позади Верховского и замер, положив ладонь на что-то под полой сюртука.

Последним вылез Леонтий. Молодой человек, лет двадцати трех. Светлые волосы, уложенные с претензией на столичный шик, надменная складка губ и выражение лица человека, которого заставили прикоснуться к чему-то неприятному. Он брезгливо посмотрел на лужу у ворот, аккуратно обошел ее и поправил на плече ремень кожаной сумки. Оттуда торчал край листа дорогой бумаги и поблескивало тонкое перо с серебряным корпусом, мерцающее слабым внутренним светом.

— Настоятеля! — громко потребовал Верховский.

Григорий судорожно кивнул и, неуклюже переваливаясь, побежал к зданию приюта.

Верховский стоял посреди двора и ждал, заложив руки за спину. Леонтий откинул крышку сумки и достал чистый лист. Серебряное перо, повиснув над бумагой, само начало выводить строчки: дату, время прибытия, адрес учреждения, погодные условия.

Гордей молча присел на корточки и положил ладонь на землю. Подержал несколько секунд и выпрямился с видом человека, которому только что открылось тайное знание.

Дети, вышедшие во двор на утренние работы, замерли. Кто-то из младших шмыгнул обратно в дверь барака. Остальные стояли, прижавшись к стенам, и смотрели на троих незнакомцев так, как смотрят на приближающегося бешенного пса.

Через минуту во двор выбежал отец Николай. Он успел натянуть парадную рясу, но при этом так и не удосужился ее застегнуть. Лицо у него было серым, с залегшими под глазами глубокими тенями.

— Господа! — Он растянул губы в улыбке, которая больше смахивала на гримасу боли. — Какая честь! Комиссия. Мы ждали, разумеется… Я направлял донесение… Прошу, прошу в мой кабинет, я распоряжусь насчет чаю…

— Не нужно, — отрезал Верховский. Голос его звучал тихо, но жестко. — Комиссия по надзору за эфирной стабильностью. Инспектор Верховский. — Он сухо кивнул. — Нам потребуется полный доступ ко всем помещениям, территории и персоналу вашего учреждения. Распоряжение на этот счет имеется.

Он не протянул никакого документа. Отец Николай не настаивал. Он просто нервно кивнул и затараторил:

— Разумеется, разумеется, господа. Все, что угодно. Полное содействие. Абсолютнейшее. — Настоятель семенил рядом с Верховским, который уже направился к зданию. — Видите ли, это, вероятнее всего, неисправность сети. Мы ведь на старом контуре, еще екатерининской закладки, он давно требует обновления, я писал рапорт в губернскую канцелярию еще в позапрошлом…

Верховский даже бровью не повел. Создавалось впечатление, что он вообще не слушал собеседника. А вот Леонтий — совсем другое дело. Он шел следом, и его серебряное перо летало по бумаге, записывая каждое слово настоятеля. Гордей замыкал процессию, и его взгляд цепко сканировал все детали окружения, фиксируя какие-то, только ему видимые улики.

Допрос настоятеля, если это можно было назвать допросом, занял минут двадцать. Верховский сидел за столом отца Николая, удобно расположившись в его кресле. Настоятель стоял перед ним, как провинившийся семинарист.

— … и я совершенно убежден, что это внешнее воздействие, — Николай вытирал лоб платком, который давно промок насквозь. — Возможно, проникновение через ослабленный участок городской сети, или даже, не побоюсь этого слова, диверсия…

— Кто из ваших воспитанников проявлял признаки эфирной одаренности? — спросил Верховский, перебив настоятеля ровно в тот момент, когда тот набрал воздуха для следующего предложения.

— Никто! То есть… Мы не проводили специализированной проверки, это ведь не входит в наши обязанности, мы — социальное учреждение, а не…

— Кто из воспитанников занимался деятельностью, выходящей за рамки обычного распорядка?

Николай побледнел еще сильнее.

— Есть один мальчик. Алексей. Он… помогает мне с лекарственными сборами. Травы, настои. Исключительно полезная деятельность, одобренная лично графиней Орловой-Чесменской, нашей благодетельницей…

Верховский даже глазом не моргнул.

— Возраст?

— Четырнадцать… Или тринадцать. В метриках указано…

— Мы посмотрим метрики, можете не сомневаться, — спокойно и даже несколько лениво ответил Верховский. — На этом пока все. Возвращайтесь к выполнению своих обязанностей.

Николай растерянно кивнул и вышел, едва не споткнувшись о порог собственного кабинета.

Гордей достал из внутреннего кармана предмет, похожий на крупные карманные часы и откинул крышку. Внутри, в стеклянном корпусе, на тонкой нити висел каплевидный маятник из матового черного камня. Он слабо покачивался, хотя рука Гордея была абсолютно неподвижна.

— Начинай с периметра, — приказал Верховский. — Отмечай все точки отклонения, фонящие свыше двух единиц.

Гордей кивнул и вышел.

Сбор улик длился два дня.

Гордей медленно и размеренно ходил по территории приюта, словно землемер на казенных работах. Маятник в его приборе мерно покачивался, но в какие-то моменты вдруг начинал резко дергаться и менять направление. Тогда Гордей останавливался, доставал из кармана мелок и молча ставил на стене или на земле маленькую черточку.

Леонтий работал параллельно. Он собирал отдельно персонал и отдельно воспитанников группами по десять человек в столовой. После этого доставал светящийся жезл из белого дерева с прожилками серебра и командовал очередному «клиенту»:

— Стой ровно. Руки вдоль тела. Не двигайся.

После этого Леонтий медленно водил вокруг несчастного жезлом и тот либо не реагировал вовсе, либо очень тускло мерцал, обозначая нулевой потенциал или же минимальную фоновую активность. Леонтий записывал результат в протокол и взмахом руки подзывал следующего.

Кухарка Фрося, когда до нее дошла очередь, расплакалась еще до того, как Леонтий поднял жезл.

— Я ничего не знаю! Я только кашу варю! Ничего такого! Лис, он смышленый, да, травки собирает, тихий мальчик, вежливый. Он мне спину помог вылечить, мазь делал, компрессы…

— Какие такие травки? — спросил Леонтий, не отрывая глаз от жезла.

— Да обычные, что за забором на пустыре растут. Еще пилюли давал, от бессонницы, маленькие такие, желтенькие…

Серебряное перо только успевало строчить. Леонтий впервые за два дня поднял бровь.

— Пилюли?

— Ну да… От бессонницы. Многие берут. Хорошие пилюли, засыпаешь как младенец, и утром голова свежая…

— Кто производит эти пилюли?

Фрося испуганно захлопала глазами и прикрыла рот, поняв, что сморозила лишнее. Но, как известно, что записано серебряным пером, то…

На третий день Гордей принес Верховскому свою карту. Обычный лист бумаги, на котором карандашом был набросан план территории приюта. Все пометки, которые он сделал за это время, были скрупулезно перенесены на бумагу и соединены пунктирными линиями.

И все эти линии сходились в одну точку.