Луч погас. Сияние вокруг моего тела схлопнулось, как задутая свеча.

Око Скитальца лежало на моей ладони. Вернее то, что от него осталось. Трещины покрыли всю поверхность артефакта, серебро потускнело до грязно-серого цвета. Секунду брошь еще сохраняла форму, а потом с тихим хрустом рассыпалась, словно раздавленный сухой лист. Горстка серого пепла осталась лежать у меня на ладони. Единственная вещь, которая физически связывала Лиса с Константином Радомирским, только что превратилась в ничто.

Я попытался сжать ладонь, но не смог. Пальцы не слушались. Тело перестало подчиняться. Сначала отказали руки, потом ноги. Я почувствовал, как заваливаюсь набок, и не могу этому сопротивляться. Левое плечо ударилось о землю. Перед глазами все закружилось, словно в бешенном хороводе.

Боль была везде. Глубокая, тупая, всеобъемлющая боль. Словно после тяжелейшей болезни, которая вытянула из тебя все соки. Каждая мышца, каждый сустав, каждый нерв кричал о том, что через это тело только что прошло то, что не должно было через него проходить. В ушах стоял тонкий, пронзительный звон, заглушавший все остальные звуки. Магическое восприятие отключилось полностью, будто перегоревший предохранитель. Я пытался потянуться к эфиру, чтобы хоть немного подпитаться, но у меня ничего не вышло.

Однако, несмотря на все это, Мышь дышала. Я слышал это даже сквозь звон в ушах. До меня доносились ровные, спокойные вздохи крепко спящего человека.

* * *

В тот самый момент, когда я применил Очищение Скверны, по стенам приюта мигнули руны. Охранные символы, вплетенные в кладку при строительстве, на мгновение вспыхнули голубоватым светом и погасли.

В канцелярии настоятеля, на столе, задымился и с треском выбросил сноп мелких искр эфирный регистратор, штатный прибор учета магического фона, который обязано иметь при себе каждое казенное учреждение. Стеклянная колба внутри регистратора лопнула, индикаторная жидкость бурым пятном вытекла на сукно стола.

Настоятель, сидевший в своем кресле за вечерним чаем вздрогнул так, что расплескал половину чашки. Но не от лопнувшего регистратора. За секунду до того, как прибор вышел из строя, отец Николай почувствовал, как через канцелярию прокатилась волна. Волна чужеродной и могущественной магии, прошедшая сквозь все преграды и обереги, словно их просто не существовало.

Настоятель побледнел и дрожащей рукой поставил чашку, промахнувшись мимо блюдца. Потом встал и выглянул в коридор. Там было тихо и пусто. Развернувшись, он ошеломленно посмотрел на мертвый регистратор, на лужу индикаторной жидкости на столе, на дымящийся корпус.

Я не знаю, о чем именно он подумал в тот момент. Но уверен: слово «доложить» мелькнуло в его голове раньше, чем он успел его осмыслить. А следом: «кому?», и «о чем?». И «не сочтут ли меня сумасшедшим?». Завершил же цепочку своих суетливых вопросов он привычным «а если не доложить, а потом вдруг выяснится…?»

Его охватила паника. Пусть тихая и кабинетная, но все-таки самая настоящая паника.

* * *

А в это время, где-то в центре Петербурга, в здании, о точном расположении которого знали лишь посвященные, в полутемном зале мониторинга магической активности дежурный оператор оторвал взгляд от газеты.

На главной контрольной панели, представлявшей из себя массивную конструкцию из темного дерева и латуни, оборудованную циферблатами, индикаторами и сигнальными лампами, загорелся алый огонек. Не просто мигнул и погас, как бывало при мелких бытовых всплесках, а загорелся ровным, немигающим светом.

Оператор отложил газету и поправил очки. А потом посмотрел на шкалу рядом с лампой и ощутил, как по спине пробежал холодок.

Аномальная магическая активность первого класса. Несанкционированное волшебство высокой мощности. Первый, черт побери, класс! Последний раз эта лампа загоралась несколько лет тому назад, когда Император Александр вернулся после разгромного поражения под Аустерлицем и в сердцах устроил холостую пальбу из магической пушки.

Координаты определились автоматически. Стрелки на двух перекрестных шкалах замерли, указывая точку на карте города. Оператор склонился, сверяя показания.

Район Обводного канала, недалеко от Нарвской заставы. Окрестности Никодимовской богадельни.

Оператор нажал латунную кнопку вызова. Через минуту в зал вошел человек в темном мундире без знаков различия. Он молча выслушал доклад и посмотрел на карту. Лицо его не изменилось, ни один мускул не дрогнул на нем, но голос, которым он отдал приказ по магической связи, был чуть суше обычного.

— Группе Вершитель немедленно выдвигаться в район Никодимовской богадельни. Режим тихого обследования. Возможна угроза возрождения запрещенных практик.

* * *

Я лежал на земле и пытался вновь обрести контроль над телом.

Звон в ушах немного стих. Достаточно, чтобы я расслышал быстрые приближающиеся шаги. Тим и Костыль склонились надо мной.

— Лис… — Тим присел рядом, и я увидел его лицо. Оно было бледным, с мокрыми дорожками на щеках. — Лис, ты живой?

Хороший вопрос. Я прислушался к себе. Сердце билось. Легкие работали. Мозг худо-бедно, но соображал.

— Живой, — слабо прохрипел я.

Костыль навис над Мышью. Я видел, как он наклонился, приложил ухо к ее груди, замер на секунду и выпрямился. Потом взглянул на меня и кивнул:

— Дышит. Ожила вроде.

Потом Костыль перевел взгляд на мою руку, ту, на которой несколько минут назад лежало Око Скитальца. Ладонь была пуста. Даже пепла не осталось. Костыль ничего не сказал, но я увидел, что он все понял. Понял, какую цену мне пришлось заплатить.

Я заставил себя думать. Не о боли и не о потере артефакта, а о том, что будет дальше. Потому что это самое «дальше» уже наступало.

Выброс энергии при активации Печати длился секунды три-четыре. Этого было более чем достаточно. Эфирная сеть приюта зафиксировала возмущение. Настоятель наверняка сейчас мечется по своему кабинету, пытаясь сообразить, что произошло. А через час или даже раньше по его душу и по душу всего приюта явятся люди, которым не нужно объяснять, что такое магический выброс первого класса.

— Костыль, Тим, — натужно прохрипел я, — помогите. Надо срочно уходить. Настоятель сейчас весь приют на уши поставит.

Тим кивнул и молча подошел к спящей Мыши. Присев, он подсунул ей руки под спину и колени, а потом осторожно приподнял. Мышь была маленькой и легкой, а Тим даже при его возрасте обладал жилистой, цепкой силой. Девчушка не проснулась. Ее голова безвольно откинулась на плечо Тима.

— Костыль, — позвал я. — Помоги мне встать.

Тот крепко оперся о свою клюку и протянул мне руку. Я вцепился в нее и, стиснув зубы, поднялся. Ноги были как ватные. Каждый шаг давался с огромным усилием воли. Перед глазами двоилось.

Мы выбрались из Сердца в вечерние сумерки. Небо затянуло серыми облаками, и наступивший полумрак работал на нас лучше любого Покрова. Тим шел впереди с Мышью на руках, привычно выбирая маршрут: вдоль глухой стены амбара, через щель между подсобкой и прачечной, мимо выгребной ямы, запах которой отпугивал любого случайного прохожего. Это были потайные тропы, проложенные за время жизни в приюте.

Костыль вел меня. Вернее, тащил. Я висел на нем, переставляя ноги скорее по инерции, чем осознанно. Костыль пыхтел, но не жаловался.

Нам повезло. Приют жил вечерней рутиной: кухня гремела посудой, из-за двери надзирательской доносились всполошенные голоса. Видимо, там уже обсуждали только что произошедшее. Одним словом, никому не было дела до четырех теней, скользящих вдоль стен приюта.

Общая спальня была почти пуста. Все уже ушли на ужин. Тим донес Мышь до ее нар, уложил и накрыл тонким казенным одеялом, подоткнув края. Постоял секунду, глядя на ее ожившее, спокойное лицо и отошел.

Костыль помог мне добраться до моих нар. Я оперся рукой об их край, развернулся и рухнул на матрас. Тюфяк, набитый соломой, показался мне сейчас мягче пуховой перины.

Я лежал на спине и смотрел в потолок. Доски перед глазами плыли и двоились.

Костыль стоял передо мной, и я чувствовал его взгляд.

— Иди на ужин, — сказал я. — Оба идите. Ведите себя как обычно. Будто ничего не случилось. Мышь устала и легла раньше. Я тоже. Все. После отбоя проберитесь в сердце. Уничтожьте Тихий Колокол. Все ценное перенесите на наше старое место за дровяной сарай.

Пауза.

— Лис, — тихо произнес Костыль. — Ты…

— Все, — теперь уже жестче повторил я. — Идите. Все вопросы потом.

И они ушли. Скрипнула дверь, выпуская их в коридор, и меня наконец-то окружила тишина.

Мышь жива. Это главное. Заклятие уничтожено полностью. Я успел убедиться в этом перед тем, как магическое восприятие отключилось. Жизненный контур Мыши поврежден, но теперь восстановится сам, если дать ему время и покой. Через двое-трое суток Мышь полностью придет в себя. До этого будет слабость, головокружение, возможно, провалы в памяти. В общем, ничего критичного.

Око Скитальца уничтожено. Создать новый артефакт такого же класса в этом теле с его скудными ресурсами — задача на месяцы, если не на годы. А до тех пор я открыт. Без Покрова каждый выход в город — риск. А без Тихого Колокола, который сегодня будет уничтожен, лаборатория в Сердце беззащитна.

Тело истощено, каналы обожжены, источник выжат досуха. На хотя бы минимальное восстановление уйдет не меньше трех-четырех дней, если повезет. Все это время я буду слаб, как младенец.

И самое страшное.

Синклит.

Они засекли выброс. Не могли не засечь. Магический всплеск такого уровня на их приборах выглядит, как пожар среди ночи. Координаты вычислены. Приказ отдан. Их группы быстрого реагирования — это не канцелярские крысы с бумажками, это боевое подразделение. Жесткие, профессиональные, обученные работать тихо. Придут без шума и без предупреждения. Осмотрят район, опросят, прощупают эфирный фон. Сразу же найдут яркий остаточный след и начнут копать. И не остановятся, пока не докопаются.

* * *

Настоятель Никодимовского приюта отец Николай стоял посреди своего кабинета и не мог унять дрожь в руках.

Он почувствовал это мгновенно. Его прошило насквозь, как молнией. Эфирная сеть приюта, которую он привык ощущать как тихое, ровное гудение где-то на краю сознания, вдруг взвыла. И сразу после этого пришел диссонанс.

Сеть чудовищно исказилась. Привычное гудение превратилось в рваную какофонию, словно кто-то ударил кулаком по клавишам расстроенного фортепиано. Николай ощутил каждый ближайший узел сети: охранную руну на входной двери, вспыхнувшую на несколько секунд, икону в углу кабинета, чей мягкий защитный свет дернулся и потускнел, сигнальные нити вдоль коридоров, которые на мгновение натянулись, словно готовые порваться струны.

Все это длилось не больше минуты. Потом сеть начала восстанавливаться. Медленно, неуверенно, как человек, поднимающийся после сокрушительного удара. Но настоятель знал, он точно знал, что произошедшее не было простым сбоем. Сбоев в своей жизни он уже навидался. Они были мягкими и плавными, словно затухающая свеча. Сейчас же произошло нечто совершенно другое. Это был мощнейший удар, сконцентрированный где-то на территории приюта.

Настоятель упал в кресло и несколько секунд просто сидел, глядя на растекшееся по столу пятно от лопнувшего регистратора. Сидел, пока его не охватил настоящий страх, неуклонно перерастающий в панику.

Синклит. Они мониторят городскую сеть. Они не могли не засечь всплеск такой силы. Значит, скоро будут вопросы. А у него нет ответов. Хуже того, у него даже нет правдоподобных версий произошедшего. Что он скажет? Что в его приюте, за который он отвечает головой, произошла неконтролируемая эфирная аномалия? Что он понятия не имеет, откуда она взялась? Это конец карьеры. А может, и не только карьеры.

Николай вытер лоб рукавом рясы и дернул шнур колокольчика. Через полминуты в дверях появился писарь Иван Кузьмич, заспанный, встревоженный, с масляной лампой в руке.

— Иван, садись и пиши.

— Батюшка, что стряслось? Я слышал, надзиратели бегают, кричат что-то…

— Садись и пиши, — повторил настоятель тоном, не допускающим возражений.

Иван Кузьмич торопливо сел за маленький столик у стены и взял перо.

Настоятель начал диктовать. Голос его звучал суетливо и нервно, слова наскакивали друг на друга.

— Его Высокопревосходительству, Председателю Комиссии по эфирной стабильности при Синклите… Настоящим довожу до вашего сведения, что сего числа, в вечерние часы, на территории вверенного мне учреждения была зафиксирована кратковременная аномалия в работе эфирной сети… — он остановился и облизнул пересохшие губы. — … предположительно вызванная внешним воздействием неустановленной природы. Собственные защитные контуры учреждения подверглись кратковременной дестабилизации, однако были восстановлены в полном объеме. Прошу направить специалистов для…

Он снова замолчал. Направить специалистов, которые перевернут приют вверх дном и найдут… Что? Он даже не знал, что они могут найти. Но чутье, выработанное годами чиновничьей службы, подсказывало: лучше позвать самому, чем дожидаться, пока придут без приглашения.

— … для проведения диагностики сети и установления причин аномалии. С совершенным почтением…

Иван Кузьмич строчил, макая перо в старую чернильницу. Отец Николай откинулся в кресле и прикрыл глаза. Пальцы его непрерывно перебирали четки. Костяные бусины мелко стучали друг о друга.

Кто? Кто в его приюте мог вызвать такое? Мальчишка-травник? Нет. Невозможно. Это была магия совершенно другого порядка. Это была магия, какую Николай за всю свою жизнь чувствовал только дважды, и оба раза во время показательных демонстраций на ежегодном смотре Синклита. Магия, требующая многих лет обучения и мощнейшего врожденного дара.

Откуда она взялась в приюте для сирот?

Отец Николай беззвучно прочитал молитву и подумал, что утром, пожалуй, примет двойную дозу того замечательного успокоительного сбора, что готовит ему Лис.

Если, конечно, доживет до утра.