Ефим стоял, уставившись на ожившие руны. Рот удивленно приоткрыт, глаза большущие, как у филина, разбуженного посреди дня. А руки — те самые, что совсем недавно перебирали корешки с безразличием автомата — растерянно теребят пуговицу на рубахе.

Я дал ему время прийти в себя, а потом деловито произнес:

— Дайте ему час на прогрев. Решетка холодная, кварцу нужно время набрать рабочую температуру. После этого пробуйте. Положите пучок ромашки, закройте крышку, подождите с четверть часа. Если высохнет до хруста и не потеряет аромат с цветом, значит, все в порядке.

Ефим не шелохнулся. Просто стоял и смотрел то на аппарат, то на меня. В его глазах перемешалось столько всего, что сразу и не разобрать. Да я и не пытался. Времени было в обрез.

— Проработает лет пять, — добавил я, вытирая руки о подол рубахи. — Если не ронять и не подключаться куда попало. Жилу выжег скачок напряжения. Кто-то воткнул его в нестабильный источник. Достаточно больше этого не делать и все будет в порядке.

Ефим озадаченно моргнул и, наконец, прикрыл рот.

— Кто тебя послал? — хрипло спросил он.

— Никто.

— Врешь. Такому мальцов не учат. Это… — Он озадаченно ткнул пальцем в аппарат. — Для этого нужны руки мастера. Даже не подмастерья, а настоящего мастера. Я сорок лет здесь торгую, я видал, как работают подпольщики из Кузнечного переулка. Но и они так не могут. Это…

Он осекся. Пожевал губами. Посмотрел на меня, пристально, исподлобья, как смотрят на вещь, которая стоит гораздо дороже, чем кажется на первый взгляд.

— Это… гм… Мне об этом знать не обязательно, — закончил он наконец. — Так вроде бы ты сказал?

— Именно, — пряча улыбку, кивнул я.

Мы помолчали. Аппарат ровно гудел в углу, его руны мерцали голубоватым светом, и в этом свете лавка выглядела гораздо уютнее, чем раньше.

Ефим вдруг спохватился, быстро повернулся и кряхтя полез под прилавок. Через пару секунд он вытащил оттуда холщовый мешочек. Но не маленький, как я рассчитывал, а с два взрослых кулака размером. Развязав его, он показал мне содержимое. Сухие, серо-зеленые листья с характерной формой: округлые, плотные, кожистые. Запах от них шел терпкий, вяжущий, с легкой горчинкой.

Толокнянка. Медвежьи ушки. Отличного качества: равномерная сушка, ни ломаных листьев, ни бесполезных ошметков от сухих стеблей. Самый что ни на есть первый сорт. А может, и высший. Ефим, при всей своей скупости, знал толк в товаре.

Он протянул мне весь мешочек.

Я покачал головой.

— Мне горсть. Не больше. — Я сложил ладошку и показал примерный объем.

— Бери весь, — с готовностью проговорил Ефим. И в его голосе прозвучало что-то, чего я не слышал от него ни разу за все годы нашего знакомства в прошлой жизни. Это была не щедрость, нет. Ефим был физически неспособен на щедрость. Скорее, это походило на признание долга. — Бери. За работу.

Я взял мешочек. Взвесил в руке: граммов двести, не меньше. На десяток партий отвара хватит и еще, может, останется.

— Спасибо, дед. — Я натянул на лицо широкую улыбку.

— Не за что, — буркнул он, возвращаясь к привычному ворчливому тону. — И не спасибо, а в расчете. Ты мне аппарат, я тебе траву. Так что квиты.

Он помолчал. Потом добавил — тише, глядя не на меня, а в угол, где голубым светом мерцал воскресший дегидратор:

— И если что еще понадобится, ты знаешь, где меня искать. Только…

— Никому, — закончил я за него.

Он кивнул. Коротко. Будто печать поставил.

Я убрал мешочек за пазуху, махнул на прощание и вышел из лавки. Колокольчик снова издал свой чахоточный хрип. Дверь шумно захлопнулась за моей спиной.

И я побежал.

Переулками, дворами, вдоль канала. Обратным маршрутом, срезая углы, перепрыгивая лужи и кучи мусора. Покров снова был активен. Прохожие скользили мимо, не цепляясь за меня взглядами. Я бежал и считал минуты. Я выделил сорок пять на обратную дорогу. А сейчас у меня оставалось не больше сорока.

Ноги горели. Бок кололо. Легкие свистели на каждом вдохе. Тело Лиса, и без того измученное предыдущим забегом, протестовало всеми доступными способами: судорогой в икрах, тупой болью в коленях, мутной пеленой перед глазами.

Но я продолжал бежать.

Через еще один мост, мимо очередного городового, который снова меня не заметил. Вдоль Мойки, по Екатерининскому каналу, мимо Сенной — вечерний рынок уже сворачивался, лоточники грузили товар на телеги.

Никодимовский переулок показался из-за поворота, когда мои ноги уже отказывались слушаться. Я перешел на шаг. Оставались последние сто саженей. Деактивировав Покров за углом, чтобы не увидел сторож, я остановился и оперся ладонями о колени. Продышался. Пригладил волосы. Утер пот.

И — спокойным, размеренным шагом послушного воспитанника, возвращающегося с поручения, — подошел к воротам.

Григорий стоял у сторожки и смотрел на меня с неприкрытым раздражением. Это было негодование человека, который был вынужден ждать возвращения приютского оборванца, вместо того, чтобы идти на ужин.

— Два часа без пяти минут, — сказал он, демонстративно сверяясь с часами на стене сторожки. — Еще бы чуть-чуть, и я бы запер ворота.

— Простите, — сказал я. — Далеко ходил. Травы на ближних пустырях уже повыдергали, пришлось идти к Обводному.

Я достал из-за пазухи мешочек с толокнянкой и показал ему. Григорий мельком глянул, фыркнул и записал время возвращения в журнал.

— Иди, — махнул он рукой. — И в следующий раз возвращайся пораньше. Мне тут караулить тебя недосуг.

Я молча кивнул, прошел через ворота и оказался во дворе приюта.

Ворота громко захлопнулись за моей спиной. Это был тот же самый скрип, что и всегда. Но на этот раз он прозвучал иначе. Не как точка в конце предложения, а как жирная и весомая запятая.

За пазухой у меня лежал мешочек с первоклассной толокнянкой, которую не купишь ни на одном петербургском рынке. А под рубахой, у самого сердца, — маленький овал из темного серебра с закрытым глазом, который ждал меня тридцать лет.

И где-то на Васильевском острове, под плитой из песчаника, в сухом кирпичном подвале, мои стосковавшиеся по работе инструменты ждали своего хозяина. Стеклодувные трубки. Ювелирные щипцы. Токарный станок.

Арсенал великого алхимика. Запертый, скрытый, защищенный артефактом, который узнал своего хозяина даже в чужом теле.

Я шел через двор к черному ходу, и впервые с того момента, как очнулся на грязном полу приютской спальни, чувствовал не просто надежду. Чувствовал уверенность.

Константин Радомирский не просто выжил.

Он возвращался.

* * *

Поздний вечер навалился на приют душным летним маревом. После ужина — жидкой каши с хлебом, которую я проглотил, почти не чувствуя вкуса, — я отправился в Сердце.

Тело ныло. Четыре версты туда, четыре обратно для взрослого мужчины, может, и пустяк, но для тощего мальчишки с ослабленным организмом это было испытание на грани. Икры горели, колени подрагивали при каждом шаге. Но усталость эта была правильной. Честной. Не той пустой изнуряющей слабостью, что преследовала меня первые дни в этом теле, совсем нет. Это была усталость человека, который сделал сегодня очень важное дело.

Я коснулся рубахи на груди. Око Скитальца было там, где я его приколол: на изнанке ткани, прямо над сердцем. Чуть тёплое. Спокойное. Моё.

Мышь, Тим и Костыль уже ждали меня за амбаром.

В лаборатории горела единственная лучина. Но даже этот скудный огонёк превращал наше убежище в нечто большее, чем просто яма под дощатым навесом. На улице еще было относительно светло, но маленький светильник зажигали скорее для комфорта, чем по необходимости. Едва заметные тени плясали по стенам, по полкам с банками, по аккуратно разложенным инструментам.

Команда сидела полукругом. Мышь — на березовом полене, подобрав под себя худые ноги. Тим — на корточках у самовара, машинально поглаживая его медный бок, словно разжиревшего кота. Костыль устроился на ворохе соломы, вытянув больную ногу, и смотрел на меня со спокойным сосредоточением.

Они всегда ждали молча. Не торопили, не задавали лишних вопросов. За эти дни я приучил их к простому правилу: если Лис молчит, значит, думает. Если думает, значит, скоро скажет что-то важное.

— Две задачи на вечер, — деловито начал я, опуская на верстак мешочек с толокнянкой. — Первая: готовим целебный отвар для кучера Афанасия. Того самого, которому стало плохо во дворе. Вторая: делаем успокоительный чайный сбор для настоятеля.

Костыль чуть приподнял бровь. Мышь переглянулась с Тимом. Я понимал их реакцию. Настоятель — это власть. Настоятель — это человек, от которого зависит, будут ли тебя бить чаще или совсем перестанут, получишь ли ты добавку каши или останешься голодным. Готовить что-то лично для него — это уже совсем другой уровень.

— Да, — подтвердил я то, что прочитал в их слегка удивленных взглядах. — Именно так. И к обоим заданиям мы подойдём с абсолютной серьёзностью. Начнём с Афанасия.

Я развязал мешочек и высыпал на чистую тряпицу горсть толокнянки. Листья были отменные: плотные, тёмно-зелёные, с характерным матовым блеском. Ефим не поскупился.

— Смотрите, — я взял один лист, размял между пальцами, поднёс поближе. — Толокнянка. В народе зовут «медвежьи ушки». Это наш главный боец. Она делает две вещи: убивает заразу в мочевых путях и гонит воду. Когда у человека камни в почках или песок, всё внутри воспаляется, отекает, болит. Толокнянка снимает это воспаление и промывает протоки, как вода промывает замусоренную канаву.

Мышь наклонилась ближе, принюхиваясь. Её глаза блестели в свете свечи. Это был тот самый живой, цепкий интерес, который я заметил в ней ещё в первые дни нашего знакомства. Не просто любопытство, а жажда знания. Весьма редкое и ценное качество.

— Две части толокнянки, — продолжил я. — Это основа. Дальше идет спорыш.

Мышь, не дожидаясь указаний, потянулась к полке и достала свёрток, перевязанный бечёвкой. Развернула его с гордостью, которую даже не пыталась скрыть.

— Вот, — сказала она тихо. — Сама насобирала. У забора, за дровяным складом.

Спорыш был хорош. Не идеален, поскольку был собран чуть поздновато, стебли к этому моменту слегка огрубели, но для наших целей вполне годился. Я одобрительно кивнул.

— Отличная работа, Мышь. Спорыш поможет избавиться от камней. Он не растворяет их напрямую, но меняет состав мочи так, что мелкие фрагменты и песок перестают цепляться за стенки и выходят с водой. Кладем две части спорыша.

— А если камень большой? — спросил Костыль. Он всегда задавал правильные вопросы.

— Тогда отвар не поможет. Тогда нужен хирург. Но у Афанасия, судя по тому, как он корчился и куда отдавала боль, всего лишь песок и мелкие камни. Отвар справится.

Я достал из запасов мешочек с ромашкой и пучок сушёной мяты.

— Ромашки берем одну часть. Она здесь работает как спазмолитик. Знаете, что это значит?

Тим мотнул головой. Мышь прищурилась, подбирая слова:

— Снимает судорогу?

— Почти. Снимает спазм, непроизвольное сжатие мышц. Когда камень движется по протоку, мышцы вокруг сжимаются от боли, и становится ещё хуже. Ромашка их расслабляет. Даёт камню пройти легче. Плюс мягко снимает воспаление.

Я положил рядом мяту.

— И мята — тоже одна часть. Для вкуса и лёгкого расслабления. Отвар и без неё будет работать, но пить его без мяты — сущее наказание. Горький, вяжущий. Афанасий — старый солдат, он, может, и стерпит. Но зачем мучить человека, если можно этого избежать?

Мышь слушала, чуть приоткрыв рот. Тим сосредоточенно кивал после каждой фразы, словно раскладывал слова в голове по полочкам. Костыль сидел неподвижно, но я видел, как морщится его лоб, а значит процесс запоминания тоже запущен.

— Итого, — подвёл я черту. — Толокнянка — две части. Спорыш — две части. Ромашка — одна часть. Мята — одна часть. Шесть частей, где каждая играет свою роль. Но вместе они работают сильнее, чем поодиночке.

Я помолчал секунду, глядя на четыре компонента, разложенные передо мной на чистой тряпице.

— Запомните, сила этого отвара не в чудесах и не в заговорах. Она в точном знании: что делает каждое растение, в какой пропорции его взять и как правильно приготовить. Это основа всего, чему я вас учу. Знание — вот настоящая сила. Всё остальное не так уж и важно.

Тишина, только слышно треск лучины. Потом Костыль тихо произнес:

— Как в команде. Каждый делает своё, но эффективны только вместе.

Я посмотрел на него. Он не улыбался — Костыль вообще редко улыбался — но в его глазах была та спокойная глубина, которая каждый раз заставала меня врасплох. Этот мальчик с покалеченной ногой и руками вора мыслил яснее многих учёных мужей, которых я знал в прошлой жизни.

— Именно так, — сказал я. — Именно так. За работу.

И наш отлаженный лабораторный механизм заработал.

Мышь взяла на себя отмеривание. Она делала это с тщательностью, которой позавидовал бы аптекарь. Маленькие цепкие пальцы брали щепотки трав, умело прикидывали на глаз объем, добавляли или убирали по крупице. Каждый компонент она нюхала, перед тем как отмерить, — проверяла свежесть и силу запаха. Мышь хорошо усвоила мои уроки.

Тим тем временем возился с самоваром. Он разжёг угли, подул, дождался ровного жара. Дальше начал следить за нагревом воды с серьёзностью часового на посту: прикладывал ладонь к стенке, слушал, как меняется гул. Когда вода начала закипать, он обернулся ко мне и коротко кивнул: готово.

Костыль принял у Мыши приготовленную сухую смесь. Вымытый и ошпаренный кипятком глиняный горшок уже стоял наготове. Костыль высыпал туда траву точным, аккуратным движением, ни крошки не уронив мимо. Тим подал ему кружку с кипятком. Через пару секунд горячая вода хлынула на травы, и Сердце наполнилось горьковатым, чуть вяжущим запахом, щедро приправленным мятной свежестью.

Костыль плотно накрыл горшок деревянной крышкой, а сверху укутал в два слоя рогожи, так, чтобы жар не уходил. Тепло должно было держаться, пока отвар настаивается, отдавая воде всё полезное из трав.

— Сорок минут, — кивнул я. — Не трогаем. Пусть насыщается.