Я побежал.

И заодно активировал Покров. Чтобы избежать всяких там досадных неприятностей, типа приставучих городовых и бдительных жандармов.

Активировал на ходу, не сбавляя шага. Просто повернул овал. Пальцы нашли булавку под тканью так легко, словно делали это вчера, а не тридцать лет назад. Щелчок. Мурашки. Размытие.

И бежать сразу стало легче. Не физически, конечно. Ноги по-прежнему горели, легкие все так же хрипели, как дырявые мехи. Но никто не оборачивался. Никто не провожал взглядом грязного мальчишку, который несся по набережной, как ошпаренный. Прачки в этот раз не проводили меня озадаченными взглядами. Извозчик на углу не щелкнул вдогонку кнутом. Городовой у моста посмотрел было в мою сторону, но его глаза сразу скользнули мимо, зацепились за витрину лавки напротив, и он отвернулся, рефлекторно поправив фуражку.

Впервые за все время, проведенное в теле Лиса, я чувствовал себя на улице в безопасности. Не в относительной, а в самой что ни на есть настоящей. Той, которую дает не кулак и хитрость, а которой одаривает инструмент, созданный своими руками и подчиненный собственной воле.

Часть Константина Радомирского вернулась ко мне. Маленькая, невзрачная, приколотая к вороту рваной рубахи, но все-таки часть меня прежнего.

Лавка Ефима пряталась в переулке за Апраксиным двором, между скобяной мастерской и заколоченной пивной. Вывески не было — только выцветшая кривая надпись белой краской на притолоке: «Ефимъ. Корни, травы, разное». А под ней низкая, обитая рогожей дверь, с медным колокольчиком.

Я остановился у входа, отдышался, вытер со лба пот и деактивировал Покров. А потом толкнул дверь. Колокольчик издал скрежещущий, чахоточный звук и я шагнул внутрь.

Запах ударил в нос мгновенно: сушеные коренья, пыль, старое дерево, камфора и что-то горьковатое, напоминающее, полынь. Запах, который не менялся десятилетиями, как не менялся и сам Ефим.

Лавка была небольшой — пять шагов в ширину, семь в длину. Полки высились от пола до потолка, заставленные банками, коробками, мешочками и разнообразными свертками. Пучки трав свисали с потолочных балок, словно сталактиты в пещере. Узкий, заставленный весами, гирьками и бумажными кульками прилавок делил лавку пополам.

За прилавком восседал Ефим.

Я помнил его другим: тридцатилетним, поджарым, с цепкими глазами скупщика краденого и тонкими руками аптекаря. Сейчас ему было за шестьдесят. Желтая от табака борода. По-прежнему цепкие, но глубоко запавшие глаза в сетке красных прожилок. Крючковатый нос. Сгорбленный и высохший старик Ефим смахивал на древний корень, забытый кем-то на полке.

Он поднял на меня взгляд. В нем не было ни интереса, ни враждебности. Лишь сонное равнодушие, с которым старый кот смотрит на муху, лениво решая, стоит ли тратить на нее свое время.

— Закрыто, — недовольно пробурчал он.

— Дверь открыта, — напористо возразил я.

— Дверь открыта для свежего воздуха. А лавка закрыта. Иди-ка ты отсюда, мальчик.

Он вернулся к своему занятию и вновь начал копошиться в сушеных корешках, отделяя хорошие от трухлявых. Пальцы — темные, узловатые, с въевшейся под ногти землей — двигались механически, без участия разума.

Я не ушел. Вместо этого — шагнул к прилавку и медленно обвел взглядом лавку. Не как нерешительный покупатель, а как инженер, осматривающий цех. Полки. Банки. Состояние товара. Запахи. Влажность. И кое-что еще.

Дальний правый угол за прилавком, полускрытый пыльной занавеской. Там стоял ящик. Деревянный, размером с небольшой сундук, окованный по углам позеленевшей медью. На боковой стенке виднелась руническая решетка. Даже в полумраке лавки я заметил, что руны мертвы. Ни свечения, ни мерцания, ни той едва уловимой вибрации, которую ощущаешь нутром, когда магическое устройство работает.

Эфирный дегидратор. Серийная модель. Если не ошибаюсь, мастерская Крюгера на Выборгской стороне, модель восемьсот первого или второго года. Простая, но надежная конструкция: кристаллическая решетка внутри создает направленное поле, которое вытягивает влагу из органики, не разрушая ее клеточную структуру. Незаменимая вещь для любого травника, работающего с большими объемами. Без дегидратора сушка трав занимает уйму времени и вызывает катастрофические потери: до трети полезных веществ.

Мертвый дегидратор. И не работает он уже, как минимум, полгода, судя по слою пыли на крышке.

Я перевел взгляд на Ефима. Он все еще перебирал корешки, демонстративно меня игнорируя.

— Дед, — негромко позвал я. — Аппарат у тебя помер.

Пальцы Ефима замерли над миской. На полсекунды, не больше. Потом продолжили движение. Но я успел заметить эту красноречивую паузу.

— Без него весь твой товар — второй сорт, — продолжил я. — Усушка неровная, цвет не тот, хранится меньше. Клиенты, небось, уже жалуются.

Ефим медленно поднял голову и посмотрел на меня. Уже не как на обычную муху, а как на муху, которая вдруг заговорила человеческим голосом.

— А тебе-то что? — голос проскрипел, как несмазанная дверь. — Нос не дорос чужой товар оценивать.

— Я не оцениваю. Я предлагаю починить.

Тишина. Ефим неспеша вернул корешок в миску. Вытер пальцы о фартук, а потом с подозрением прищурился.

— Почини-ить, — протянул он, и в этом слове было столько скепсиса, что его хватило бы на десяток таких, как я. — Мальцов теперь в ремонтники записывают? Лицензию Синклита покажи. Может, тогда поговорим, — едко усмехнулся он.

— Лицензии нет, — вполне ожидаемо ответил я. — Зато есть руки и голова. А у тебя есть аппарат, который полгода просто занимает место и не работает. И лицензированный мастер, к которому ты не пошел, потому что он сдерет с тебя три рубля за копеечную работу.

Ефим нервно дернул щекой. Похоже, я попал точно в цель.

— Четыре, — недовольно прошипел он. — Четыре рубля, ирод. За диагностику. Диагностику! Открыл крышку, поглядел, закрыл обратно и говорит: «Четыре рубля, милейший, работа сложная». Я ему говорю: ты ж еще ничего не сделал! А он: «Это за то, что я теперь знаю, что надо делать».

Я едва удержал улыбку, услышав про классический прием лицензированных мастеров.

— Могу починить, — равнодушно проговорил я, лениво поведя плечами. — Горсть медвежьих ушек, и он снова будет работать.

Ефим оценивающе уставился на меня. Его глаза — выцветшие, но все еще острые — ощупывали меня, как до этого пальцы — корешки: скрупулезно, въедливо и безжалостно.

— Медвежьи ушки, — повторил он. — Толокнянка, значит?

— Она самая.

— И зачем она тебе, малой?

— По делу, — ответил я. — Личному. Вам об этом знать не обязательно.

Он хмыкнул. Не обиделся, а, скорее, оценил. В его мире, где каждый ингредиент стоил денег, а каждый вопрос мог обернуться потенциальным доносом, «вам об этом знать не обязательно» было не грубостью, а признаком вполне себе хорошего тона.

— А если не починишь?

— Починю.

— А если сломаешь? — прищурился Ефим.

— Он и так сломан. Хуже уже точно не будет.

Ефим пожевал губами. Посмотрел на аппарат, потом на меня, затем снова на аппарат.

— Ладно, — наконец махнул он рукой. — Показывай, что умеешь. Но если окончательно угробишь — получишь таких тумаков, что никакие ушки тебе уже не помогут.

Я спокойно кивнул и протиснулся за прилавок. Ефим посторонился, неохотно, с видом человека, который впускает бездомную кошку в жилище и заранее знает, что сильно пожалеет об этом.

Дегидратор стоял на низком табурете, покрытый толстым слоем пыли. Я одернул занавеску, присел перед ним на корточки и положил ладонь на крышку. А потом слегка прикрыл глаза. Не для простого создания видимости, но для реальной диагностики. Тонкий, почти незаметный импульс эфира скользнул по моим пальцам, вошел в корпус и прошел по контуру, как вода по желобу. Я внимательно прислушался, но не ушами, а тем внутренним чувством, которое Константин Радомирский развивал на протяжении десятилетий и которое Девятая печать Феникса сохранила для меня в полной мере.

Контур замыкания на корпус. Разрыв. Вон там, в нижней трети, где медная жила проходила под стенкой. И еще трещина в самой жиле, чуть выше. Обугленная и слегка оплавленная. Банальный скачок напряжения, скорее всего кто-то подключил аппарат к нестабильному источнику, и перегрузка выжгла самое уязвимое место.

Я открыл глаза.

— Контур замыкания, — сказал я, постучав пальцем по конкретному месту на корпусе. — Вот тут. Жила обуглилась из-за перегрузки. И еще трещина чуть выше, вот здесь. Матрица цела, кристаллическая решетка тоже. Иначе бы он не стоял так тихо, а ощутимо фонил. Нужно заменить жилу на участке в полвершка и восстановить изоляцию.

Ефим ошарашенно посмотрел на меня. Его нижняя челюсть слегка отъехала от изумления. Он молча полез под прилавок и вытащил коробку с медной проволокой. И еще одну — со свинцовыми бляшками. Потом извлек оттуда же моток льняной ткани и комок пчелиного воска в промасленной бумаге.

— Спиртовка и шило имеются? — деловито спросил я.

Он молча поставил на прилавок маленькую латунную спиртовку и тонкий колющий инструмент с деревянной ручкой.

Я закатал рукава.

Кожух аппарата был закреплен на четырех медных винтах — стандартная конструкция Крюгера. Я отвернул их кончиком ножа — отвертки у Ефима не было, но винты сидели свободно, без ржавчины, так что проблем с ними не возникло. Потом снял боковую панель и отложил в сторону. Внутренности дегидратора открылись передо мной, как книга на знакомой странице.

Кристаллическая решетка — шесть кварцевых стержней, расположенных гексагонально, — была цела. Ни трещин, ни помутнений. Хорошая работа. Мастерская Крюгера не зря славилась качеством. Руническая обвязка на внутренних стенках — медная проволока, уложенная концентрическими кольцами, — тоже в порядке. Повреждение было локальным: токопроводящая жила, соединявшая активатор с контуром заземления, была пережжена. Обугленный участок чернел на фоне светлой меди, как гнилой зуб в здоровом ряду.

— Вот она, твоя беда, — пробормотал я, не оборачиваясь. — Жила сгорела. Эфир пошел через корпус, выбил предохранитель, и все встало.

Ефим стоял у меня за плечом и молча наблюдал. Я чувствовал его тяжелое табачное дыхание.

Выбрав ту же толщину, что и у заводской жилы, я отмерил кусок медной проволоки. Потом зачистил концы поврежденного участка, сняв окалину до чистого металла. А уже после этого зажег спиртовку, раскалил шило на пламени и, взяв крохотный кусочек свинца с канифолью, аккуратно облудил оба конца, и старый, и новый.

Теперь пайка. Самая важная и тонкая часть работы. Руки Лиса были моложе, подвижнее рук Радомирского, но менее привычные к такой работе. Я сосредоточился. Подвел раскаленный кончик шила к месту соединения, приложил проволоку и капнул припоем. Свинец потек — серебристый, послушный. И через несколько секунд застыл. Я подождал, пока он окончательно схватится, затем проверил контакт — осторожно потянул и слегка подергал. Держит. Вполне себе надежно.

С другим концом я проделал то же самое. Подвел, приложил, капнул, зафиксировал, проверил. Готово.

Следующий шаг — изоляция. Я отрезал тонкую полоску льняной тряпицы, пропитал ее расплавленным воском и аккуратно обмотал место пайки. Два слоя. Три. Воск застыл, намертво запечатав соединение.

Оставалось последнее, и самое рискованное.

Запитать контур.

Новая жила была на месте, изоляция держала, но контур был разомкнут. Чтобы его замкнуть, нужно было подать на него импульс — маленький, точный, ровно такой мощности, чтобы эфир прошел по обновленному участку и включил его в общую схему. Слишком слабый не пробьет. Слишком сильный выжжет снова.

Я положил указательный палец правой руки на место пайки. Закрыл глаза. И осторожно, как человек, который подносит спичку к фитилю пороховой бочки, направил через себя тонкую, микроскопическую струйку эфира.

Палец кольнуло. Легкий зуд прошел по коже, двинулся вверх по руке, дошел до плеча и ринулся обратно. Контур принял импульс. Я почувствовал, как он ожил, как замкнулась цепь, как потек по ней слабый, но ровный эфир.

Руны на корпусе вспыхнули. Тускло, неуверенно — как глаза человека, который просыпается после долгого сна. Моргнули, на миг погасли, а потом вспыхнули снова, уже ярче. И загорелись ровным, стабильным, голубоватым светом.

Аппарат загудел. Низко, мягко, как довольный кот.

Я собрал кожух обратно. Завернул винты. Вытер руки о штаны и обернулся.

Дальнейшее зависело только от реакции Ефима. И я очень надеялся, что она будет адекватной.