Пока отвар томился под рогожей, я перешел ко второй задаче.

Компоненты для сбора настоятелю были заготовлены заранее. Еще утром я перебрал и проверил каждый из них. Корень валерианы, высушенный и нарезанный мелкими кусочками. Пустырник — терпкий, с тяжелым земляным запахом. Шишки хмеля, невесомые и шуршащие. Мята. Душица.

На этот раз над сбором я работал сам. Но не потому, что не доверял команде, а потому, что этот мешочек предназначался настоятелю, и результат должен быть безупречным. Не в медицинском смысле, а в смысле подачи. Настоятель — человек, привыкший к иерархии и знакам уважения. Небрежно ссыпанные травы в грязной тряпке он воспримет, как оскорбление, даже если средство будет работать идеально. А аккуратный полотняный мешочек, туго завязанный, с ровными краями — это уже подношение. Жест, говорящий: я знаю, кто вы, и уважаю ваш статус.

Я смешал компоненты в чистой глиняной миске. Валериана легла первой. Это была основа, фундамент сна. За ней пустырник. Он не усыпляет, но снимает ту нервную суетливость, которая не дает уснуть, ту бесконечную карусель мыслей, что крутится в голове уставшего человека. Шишки хмеля я растер чуть сильнее, так они быстрее отдадут свои свойства кипятку. Мята и душица пошли последними, легким добавочным слоем.

Перемешал, поднес к носу, ощутил запах. Горьковатый, сложный, с мятной ноткой поверх тяжелой валериановой основы. Все идеально.

Мышь молча протянула мне аккуратный полотняный мешочек. Я пересыпал сбор внутрь, затянул горловину бечевкой, завязал двойным узлом. Подержал на ладони, оценивая вес и вид. Хорошо. Не роскошь, конечно, но для приюта это была почти изысканная упаковка.

Костыль наблюдал за мной, чуть склонив голову набок.

— У кучера лечим тело, — негромко произнес он. — У настоятеля — голову и нервы.

— А в дополнение ко всему обеспечиваем себе спокойную жизнь, — добавил я.

А потом подумал: ведь тот немолодой, худощавый человек в темном кабинете, он ведь тоже мучается. По-своему. Не так, как приютские дети, но мучается. И если мой сбор подарит ему хотя бы одну ночь без тревожного полусна, он будет мне благодарен. А благодарность — это валюта, которая никогда не обесценивается.

Сорок минут прошли быстро. Пока отвар настаивался, я достал два исписанных листка и положил на верстак. Еще утром, когда сидел в канцелярии, корпя над бумагами, я улучил момент и аккуратно, крупным, разборчивым почерком вывел инструкции. Перо было скверным, но буквы получились четкие.

Теперь пришло время для главного.

Я снял рогожу с горшка. В лицо ударил густой, пахнущий аптекой пар. Хороший знак. Приподняв крышку, я заглянул внутрь. Отвар получился темным и насыщенным. Цвет правильный, запах тоже. Значит, травы отдали все, что должны были отдать.

— Мышь, тряпицу для процеживания. Тим, бутыль и горшок.

Мышь подала чистую холстину, сложенную вчетверо. Тим достал из-под полки вымытый горшок и стеклянную бутыль — ту самую, что передал нам настоятель еще днем, через дежурного. Бутыль была хорошая: прозрачная, с широким горлом и плотной деревянной пробкой. Настоятель, надо отдать ему должное, в мелочах не скупился, когда это было в его интересах.

Я расправил холстину над пустым горшком и кивнул Костылю. Тот взял емкость с отваром обеими руками — осторожно, не торопясь — и начал лить. Отвар проходил через ткань медленно, оставляя на ней мокрую травяную кашицу. Я придерживал холстину, следя, чтобы ни один листок, ни одна соринка не проскользнула в горшок. Лекарство должно быть чистым. Это не прихоть — частицы трав, попав в готовый отвар, продолжат отдавать вещества, и через день средство станет слишком концентрированным. А слишком концентрированная толокнянка бьет по желудку.

Последние капли упали на холстину. Я отжал ее, выдавливая остатки, а потом осторожно перелил содержимое горшка в бутыль. Она наполнилась почти до краев. Этого было достаточно для курса в несколько дней.

После этого я плотно вогнал пробку в горлышко. Она села намертво. Это было хорошо, но мало. Нужна герметичность. И солидность. Афанасий получит это через руки графини или, по крайней мере, через ее людей. Бутыль должна выглядеть не как поделка приютских оборванцев, а как работа знающего человека.

Я растопил немного воска в глиняном черепке, а потом наклонил его над горлышком бутыли. Желтоватая субстанция закапала на пробку и растеклась по стеклу, герметично заполняя оставшиеся щели. Я вращал бутыль медленно, давая воску лечь ровным слоем.

Когда он застыл, я поднял бутыль и осмотрел. Темный отвар за стеклом. Аккуратная восковая печать на горлышке. Серьезно. Убедительно. Практично.

Теперь разберемся с инструкциями.

Я взял первый листок. Развернул и перечитал.

'Пить по половине кружки 3 раза в день до еды.

Пить много воды, особенно утром.

Греть поясницу, не мерзнуть.

Не есть соленого и острого. Отказаться от крепкого чая и алкоголя.'

Просто. Понятно. Крупными буквами на случай, если зрение у старого кучера уже не то. Никаких мудреных слов, никаких латинских терминов. Бывший денщик должен понять такое с первого прочтения.

Я обернул инструкцию вокруг горлышка бутыли и перевязал бечевкой.

Теперь пришло время сбора для настоятеля. Вторая инструкция была гораздо короче.

«Заваривать по половинке маленькой ложки в кружке кипятка. Настаивать под крышкой четверть часа. Пить перед сном.»

Я привязал записку к мешочку такой же бечевкой. Положил рядом с бутылью.

Два предмета на столе. Два инструмента влияния. Два ключа к двум разным дверям.

Мышь, Тим и Костыль смотрели на них молча. И я видел в их глазах не просто уважение к работе. Я видел понимание. Они уже знали, что лекарства — это не просто порошки и отвары. Это язык, на котором можно говорить с сильными мира сего. Язык, которого эти люди не знают и которому нечего противопоставить не могут. Ну разве что кроме грубой силы.

А грубая сила не поможет против боли в почках и бессонницы.

Я оглядел свою команду. Мышь сидела прямо, сложив руки на коленях. Тим привалился к стене, борясь с зевотой — день вымотал его до последней капли. Костыль все так же неподвижно сидел на соломе.

— Отличная работа, — подытожил я. — Вы все сегодня очень хорошо постарались. — Помолчав немного и дав команде насладится моментом триумфа, я устало добавил: — Ладно. Я сейчас к настоятелю. Отнесу бутыль и мешочек. Вы останетесь здесь и приберетесь. Привыкайте держать ваше рабочее место в порядке. Как закончите, расходитесь. Тихо. По одному.

Я взял бутыль в одну руку, мешочек с травами в другую. Постоял секунду у выхода, прислушиваясь: тишина, только сверчки стрекочут за стеной амбара, да собака тявкает за забором.

— До завтра, — махнул я рукой своей команде и скрылся за углом амбара.

* * *

Вечерний, затихающий приют — это совсем другой мир.

Днем здесь шум, движение, голоса: грубые окрики прислужников, детский плач, скрип телег во дворе. Днем приют живет той уродливой, покалеченной жизнью, которая только и возможна в месте, где несколько десятков детей заперты за высоким забором. Но к вечеру все замирает. Коридоры превращаются в длинные темные тоннели, пахнущие сыростью и старым деревом. Свет масляных ламп, и без того скудный, угасает уже к десяти часам. Остаются только пятна лунного света на полу, пробивающиеся через заляпанные окна.

Я шел по коридору первого этажа, прижимая бутыль к груди. Шаги мои по привычке были почти беззвучны, хотя сейчас это была уже избыточная мера предосторожности.

Странное ощущение — идти по этим местам не украдкой, не как лазутчик, а как человек, имеющий право здесь находиться.

Лестница на второй этаж. Ступени здесь были особенно скрипучими. Я знал это и опять-таки по привычке ступал у самой стены, где доски опирались на балку. Наверху еще один коридор. Здесь пахло иначе: воском, чернилами и немного ладаном. Территория власти. Канцелярия, архив, комнаты служителей. И в самом конце, за тяжелой дубовой дверью, кабинет настоятеля.

У двери, на табурете, сидел дежурный прислужник, Прокопий, мужик лет сорока, тощий, с вечно кислым выражением на одутловатом лице. Он сидел, привалившись к стене, и, кажется, дремал, но при моем приближении мгновенно открыл глаза. В меня уперся цепкий, настороженный взгляд, словно у дворовой собаки, учуявшей чужого.

— Стой, — произнес он хриплым шепотом. — Кто?

— Лис. Помощник настоятеля по медицинской части. Несу снадобья — отец настоятель велел оставить в кабинете.

Прокопий прищурился и окинул меня пристальным взглядом, снизу вверх, от стоптанных башмаков до бутыли в руках. Я стоял спокойно. Не суетился, не отводил взгляда. Пусть смотрит. Я здесь по праву.

— Знаю тебя, — буркнул он наконец. — Тот самый мальчишка, что кучеру графини помог. Настоятель предупредил, что придешь.

Он поднялся с табурета, достал из-за пояса связку ключей и отпер дверь. Щелкнул тяжелый замок и дверь отворилась с тихим скрипом. Семен посторонился, пропуская меня, и тут же шагнул следом, чтобы проконтролировать. Вполне себе разумное действие. Пускать приютского мальчишку одного в кабинет настоятеля, пусть и по приказу, на такое ни один дежурный не пойдет. Если что пропадет — спросят по полной.

Лунный свет заливал комнату, растекаясь по полу серебристым прямоугольником. В этом свете кабинет казался каким-то нереальным, словно нарисованным углем и мелом. Массивный стол настоятеля — темное пятно в центре. Шкаф с бумагами у стены. Иконы в углу.

Я подошел и аккуратно поставил бутыль с отваром на подоконник. Рядом положил мешочек с чайным сбором. Поправил, чтобы инструкции сразу бросались в глаза. Потом отступил на шаг и окинул композицию оценивающим взглядом.

Два абсолютно простых предмета. Но в них заключены часы работы, точные пропорции и знание, накопленное за десятилетия. А еще в них — перспективы. Отвар для Афанасия — это демонстрация. Анна Дмитриевна увидит результат: ее старый кучер, последняя живая нить, связывающая ее с погибшим мужем, пойдет на поправку. И она запомнит, что избавление пришло из Никодимовского приюта. Она запомнит настоятеля, который воспитал такого смышленого мальчика. И что самое главное, она запомнит самого мальчика. Пусть пока смутно и нечетко, но запомнит.

А мешочек с чайным сбором — это другое. Это личное. Это плата за покровительство, за новый статус, за свободу, за право выходить за ворота. Настоятель каждый вечер будет заваривать этот сбор, и каждый вечер он будет вспоминать, кто его приготовил. Зависимость, выращенная из благодарности, — самая прочная из зависимостей.

Две простенькие вещицы на столе. Два сложных узла в паутине, которую я плету.

Я повернулся. Прокопий стоял у двери, скрестив руки на груди и делая вид, что рассматривает иконы в углу. Но я-то знал, что он следил за каждым моим движением. Это была профессиональная привычка хорошего сторожа.

— Все, — произнес я ровным голосом. — Отвар и чайный сбор для отца настоятеля. Как было велено.

Прокопий кивнул и указал мне головой на выход.

— Ступай, — тихо проговорил он. И, помедлив, добавил: — Аккуратнее на лестнице. Третья ступенька сверху шатается.

Я мельком взглянул на него. Предупреждение о скрипучей ступеньке, вроде бы сущая мелочь, ерунда. Но это только на первый взгляд. На самом же деле это была первая фраза от абсолютно постороннего работника приюта, обращенная ко мне не как к безымянной приютской шавке, а как к человеку, которому следует подсказать дорогу.

— Благодарю, — откликнулся я.

Прокопий ничего не ответил. Он уже вновь сидел на своем табурете и готовился досматривать прерванный сон.

Третью ступеньку сверху я перешагнул. А по остальным на этот раз прошелся без опаски, как полноправный член приютского коллектива.

Обратно я шел не торопясь. Все дела на сегодня были закончены, и у меня выдалась редкая минутка покоя, когда тебя уже ничто не подгоняет.

Общая спальня встретила меня духотой и тяжелым дыханием двадцати с лишним подростков. Тусклый свет масляной плошки едва позволял различить ряды коек. Я нашел свою практически наощупь.

Усевшись на край, я тихо стянул башмаки. Потом расстегнул верхнюю пуговицу рубахи и коснулся пальцами Ока Скитальца. Артефакт отозвался едва ощутимым теплом.

Я лег на кровать и уставился в потолок.

Темнота. Дыхание соседей. Скрип дерева. Далекий собачий лай. Мир замер, и в этой паузе, наконец-то, можно было подумать. Подвести итоги.

Утром я впервые свободно вышел из ворот приюта. С грандиозными планами и пустыми карманами.

Вечером же вернулся с мешком первосортной толокнянки, добытой у Ефима. А также с артефактом на груди, способным скрыть меня от чужих глаз и защитить любое тайное место от непрошеных гостей.

Совсем недавно я был никем. Бесправный сирота в теле, которое едва держалось на ногах. Без имени, без денег, без связей.

А сегодня у меня есть ресурсы, инструменты, союзники и покровители. Но вместе с ними и обязательства.

Перед Мышью, которая верит мне без оглядки. Перед Тимом, который следует за мной, потому что впервые в жизни кто-то сказал ему, что он нужен. Перед Костылем, который видит дальше и глубже, чем показывает, и молча несет свою часть ноши. Перед Кирпичом, который ставит на меня в опасной игре и рискует шкурой ради нашего союза. И даже перед настоятелем. Ибо слово есть слово, даже если оно дано из корыстных побуждений.