Я завернул за угол, убедился, что переулок пуст, и побежал.

Тело Лиса не было создано для бега.

Долгие годы недоедания, побоев и приютской жизни сделали свое дело: легкие горели уже на второй минуте, ноги — худые, жилистые, но слабые — начали наливаться свинцом на пятой. К десятой минуте я хрипел, как загнанная лошадь, и каждый вдох отдавался горячей иглой в правом боку.

Но я бежал.

Мимо Сенной площади, шумной, вонючей, забитой телегами и лоточниками. Мимо Екатерининского канала, темного, маслянистого, с плавающими по поверхности капустными листьями. По набережной Мойки, мимо барж и рыбачьих лодок, мимо прачек, колотивших белье о доски. Через Поцелуев мост, деревянный, скрипучий, с перилами, до которых я не доставал макушкой.

Я бежал и считал минуты. Не по часам — часов у меня не было. По шагам, по дыханию, по внутреннему метроному, который Константин Радомирский выработал за десятилетия лабораторной работы, где время — это температура реакции, и ошибка в минуту могла стоить жизни.

Васильевский остров встретил меня запахом смолы и гнилых водорослей. Я свернул с набережной в переулок, потом еще раз, и еще. Линии Васильевского — прямые, словно выверенные по линейке, — были мне знакомы настолько, насколько могут быть знакомы улицы, которые топтал тридцать с лишним лет. Ноги сами несли туда, куда нужно.

Седьмая линия. Поворот. Проходной двор с разбитым фонарем. За ним пустырь, заросший лопухами и крапивой. И в глубине пустыря то, что осталось от мазанкового склада Гостиного двора.

Я затормозил, согнулся пополам и уперся ладонями в колени, хватая ртом воздух. Сердце колотилось так, что, казалось, еще немного, и оно проломит ребра. Пот заливал глаза. В ушах шумело.

Восстановив немного дыхание, я внимательно огляделся по сторонам.

Склад, вернее то, что от него осталось располагался прямо передо мной. Полуразрушенные стены из потемневшего кирпича, поросшие березками и мхом. Провалившаяся крыша, от которой остались только гнилые стропила, торчавшие, словно ребра мертвого кита. Груды битого камня, заросшие бурьяном. Заколоченные досками окна. Пустое, мертвое, забытое всеми место.

Всеми, кроме меня.

Я наконец-то отдышался, вытер со лба пот и шагнул к руинам.

На третьем шаге я его почувствовал.

Давление. Легкое, почти незаметное, как если бы кто-то положил ладонь мне на затылок. Воздух вокруг стал гуще. Чуть-чуть, на грани восприятия. И вместе с давлением пришло нечто другое: тонкая, зудящая нота дискомфорта где-то за глазами, в глубине черепа.

Око Скитальца. Режим Страж. Работает. После всех этих лет продолжает упорно работать.

Я сделал еще шаг. Давление усилилось. Головная боль стала сильнее. Она была не резкая, но настойчивая, как неприятный звук, который никак нельзя заглушить. К ней добавилась слабая, накатывающая волнами, тошнота. Тело Лиса, молодое, неподготовленное, лишенное защитных рефлексов опытного мага, реагировало на эфирный барьер так, как реагирует любой непосвященный: отторжением. Каждая клетка кричала: «Уходи! Тебе здесь не место. Здесь очень опасно!»

Еще шаг. Боль вспыхнула в полную силу — короткая, яркая, как удар иглой в висок. Я покачнулся. Ноги подогнулись.

— Признай меня, — послал я вперед напряженную мысль.

Нет. Не так. Для начала надо успокоиться.

Я закрыл глаза. И впервые с момента переселения в новое тело сознательно, целенаправленно отпустил Лиса. Снял его, как снимают маску, которую носил так долго, что уже начал забывать о лице, скрывающемся под ней. Отодвинул в сторону — осторожно, с уважением, потому что это его тело и его нервы сейчас горели от боли, — и позволил выйти наружу тому, кто был внутри.

Константин Андреевич Радомирский. Граф. Академик. Изобретатель. Создатель этого артефакта. Вот этого самого, что сейчас пытался выжечь мне мозг.

Я начал вспоминать.

Не абстрактно, не как факт из энциклопедии, а телесно, нутром, кончиками пальцев. Вспомнил ночь, когда создавал Око. Подвал. Свечи. Тиски, в которых был зажат овал из темного серебра. Запах канифоли. Тонкий, как паутина, луч эфира, который я направлял через кристалл, вплетая в его структуру свою подпись — уникальную и неповторимую, как отпечаток пальца. Двойное кольцо змеи, кусающей себя за хвост. Мой знак. Моя метка. Мой замок, к которому существовал только один ключ — я сам.

Я предъявил себя. Не словами. Не жестом. Изнутри. Тем глубинным, невербальным уровнем сознания, на котором работает магия, — чистым намерением, чистым осознанием того, кто ты есть на самом деле.

Давление дрогнуло.

Как стена, в которой появилась трещина. Как лед, по которому пошла паутина разломов. Головная боль — мучительная, слепящая — вдруг замерла, перестав бить набатом в виски. Не ушла полностью, но замерла, словно прислушиваясь.

Артефакт узнавал.

Не сразу. Не так просто, как бы мне хотелось. Тело было чужим — молодым, слабым, с другой аурой, другой плотностью эфирного поля. Девятая печать Феникса изменила мою подпись — усилила, перестроила, добавила обертонов, которых не было тридцать лет назад. Для артефакта это было, словно услышать знакомый голос, но с другим тембром и акцентом.

Я стоял неподвижно, закрыв глаза, и чувствовал, как руна на обороте Ока перебирает мою ауру, пробуя на вкус, сравнивая с эталоном, вшитым в кристалл при создании. Секунда. Две. Три.

Давление схлынуло.

Разом. Как вода, которая отступает от берега перед приливом. Головная боль исчезла. Тошнота пропала. Воздух стал обычным, легким, пахнущим пылью и полынью. И все вокруг наполнилось абсолютной, звенящей тишиной.

Я открыл глаза.

И впервые за все время в теле Лиса — впервые с того момента, как очнулся на грязном полу приютской спальни, избитый и раздавленный, — почувствовал, как в носу предательски защипало.

От того, что хоть кто-то в этой новой приютской жизни меня узнал.

Артефакт, созданный моими руками тридцать лет назад, подтвердил неоспоримый факт. Факт, в котором я порой начинал сомневаться.

Я — это я.

Не призрак. Не осколок. Не эхо себя бывшего.

Я все еще Константин Радомирский.

Я вытер лицо рукавом. Грубо, быстро, по-мальчишески. Нет времени на сантименты. Я потратил на бег и на испытание артефактом уже почти сорок пять минут. Оставалось — час пятнадцать. Час пятнадцать на все остальное.

Я быстро полез вниз.

Вход в подвал был там, где и должен — за плитой из песчаника, которую не сдвинуть, не зная секрета. А секрет был прост: плита стояла на гранитном шарнире и поворачивалась вбок, если надавить на правый нижний угол и одновременно приподнять левый. Тридцать лет назад я рассчитал баланс так, чтобы справился один человек, но взрослый и крепкий. Во только тело Лиса не обладало этими качествами.

Я уперся плечом в камень, вцепился пальцами в край и надавил. Плита не шевельнулась. Я надавил сильнее — всем телом, всеми своими жалкими тремя пудами. Мышцы заныли, суставы захрустели. Плита чуть дрогнула — и со скрежетом, от которого свело зубы, поползла вбок, открывая черный прямоугольник лаза.

Из темноты пахнуло сыростью, холодом и чем-то еще — тонким, минеральным, почти неуловимым. Запах кирпичной пыли и старого камня. Запах времени.

Я протиснулся в лаз, нащупал ногами ступени — они были на месте, скользкие от плесени, но целые — и спустился вниз. Семь ступеней. Я помнил каждую из них.

Темнота была полной. Абсолютной. К такой глаза не привыкают, сколько не старайся. Но мне и не нужны были глаза. Я знал эту комнату наизусть, каждый кирпич, каждый выступ, каждую щель. Четыре шага вперед, два влево, делаем поправку на новое тело. И вот оно. Полка. Нижний ярус. Крайняя слева жестяная коробка с огарками свечей и огнивом.

Я нашел ее на ощупь и открыл. Пальцы коснулись холодного железа кресала, сухого трута, гладкого воска свечных огарков. Все на месте. Тридцать лет — и все на месте.

Высек искру. Со второго удара трут занялся. Я раздул его, поднес к фитилю огарка, и подвал наполнился дрожащим, рыжим светом.

Подняв свечу над головой, я огляделся.

Комната была небольшая — четыре шага в длину, три в ширину. Сводчатый потолок из старого кирпича, покрытый белесыми разводами селитры. Каменный пол — сухой, что удивительно: дренажная канавка, которую я прорубил вдоль стены тридцать лет назад, все еще работала, отводя грунтовые воды в щель фундамента.

Вдоль левой стены — деревянные полки на кованых кронштейнах. Дерево потемнело, но держалось. На полках — ряды стеклянных банок с притертыми пробками. Емкости были покрыты толстым слоем пыли, но выглядели вполне себе целыми. Я узнавал каждую — по форме, по размеру, по цвету содержимого, проступавшего сквозь очищенное от пыли мутное стекло. Ртуть — тяжелая, серебристая, на самом дне. Мышьяк — белый порошок в темной банке. Фосфор — в запаянной склянке с водой, как и положено. Редкие соли — купоросы, квасцы, сурьма. Все герметично.

Вдоль правой стены — верстак. Массивный, из мореного дуба, на котором я когда-то собирал свой первый конденсатор. На верстаке — инструменты, прикрытые промасленной холстиной. Я откинул ее — и увидел то, от чего перехватило дыхание.

Стеклодувные трубки — три штуки, разной длины. Ювелирные щипцы. Набор напильников в кожаном чехле. Пинцеты, большой и малый. Лупа в латунной оправе. И миниатюрный токарный станок с ручным приводом, смонтированный рядом верстаком. Маленький, точный, с латунными направляющими и стальной бабкой.

Я провел пальцем по станине. Под пылью — холодный металл. Ни ржавчины, ни окиси. Я смазал его перед уходом, тридцать лет назад. Густо, щедро, лучшим часовым маслом. Масло давно высохло, но свою задачу выполнило: сталь сохранилась.

Под верстаком два ящика. В первом мотки медной проволоки разной толщины, от волосяной до мизинцевой. Листы слюды — тонкие, полупрозрачные, сложенные стопкой. Куски горного хрусталя и агата — каждый завернут в отдельную тряпицу.

Во втором ящике всякая мелочь. Свинец. Канифоль. Серебряный припой в восковой обертке. Стеклянные трубки разного диаметра. Все аккуратно разложено по отделениям, подписано моим почерком — прежним почерком, уверенным и четким, от которого нынешние каракули Лиса отличались, как дворцовый паркет от грязного приютского пола.

Все сохранилось. Все ждало меня здесь целых тридцать лет.

Я стоял посреди подвала, держа свечу в вытянутой руке, и смотрел на инструменты, которые когда-то были продолжением моих пальцев. Других пальцев. Те были длиннее, сильнее, с отметинами от работы с кислотами и паяльником.

А потом я увидел его.

Око Скитальца лежало на верхней полке, в дальнем углу, на квадрате черного бархата. Маленькое, с ноготок мизинца. Темное серебро, отполированное до зеркального блеска. Я осторожно поднял его двумя пальцами и поднес к свече.

Закрытый глаз: тонкая, изящная гравировка — линии, которые я наносил сам, резцом номер три, под десятикратной лупой, задерживая для точности дыхание. На обороте — ячейка с кристаллом. Мутноватый кварц, чуть меньше рисового зерна. Двойное кольцо змеи вокруг него. И все это смонтировано на булавке с защитным колпачком.

Кристалл светился. Слабо, едва заметно — тусклым аметистовым мерцанием, как угасающий уголек. Это были последние крохи энергии для поддержания работы, которую он вел три десятилетия без перерыва, без подзарядки, без обслуживания. Вечный двигатель малой мощности — так я назвал его в рабочих записях.

Я прижал артефакт к груди.

Холодный металл лег на кожу — и я почувствовал его. Почувствовал тот самый резонанс, который ни с чем не спутаешь: вибрацию кристалла, настроенного на твою собственную частоту.

Мои пальцы — пальцы Лиса, тонкие, грязные, с обкусанными ногтями — нашли булавку на обороте, нащупали овал из темного серебра и повернули его на девяносто градусов.

Раздался тихий, но отчетливый щелчок.

Режим Покров.

Ощущение пришло не сразу. Сначала я почувствовал легкое покалывание на коже, словно мурашки от холода. Потом меня охватило странное чувство, которое я не мог описать иначе, как «размытие контура». Границы моего тела — четкие, твердые, ощутимые — стали мягче. Не исчезли, но перестали быть… заметными. Как карандашная линия, по которой провели влажным пальцем.

Я поднял руку перед свечой. Рука была на месте. Видимая. Обычная. Но я знал, что для любого наблюдателя она перестала быть интересной. Будь я посторонним, мой взгляд скользил бы по ней, как по безликой стене, как по фонарному столбу — отмечая, но не фиксируя. Теперь она была просто частью фона. Незаметным белым шумом.

Я повернул овал обратно и деактивировал Покров. Покалывание тут же ушло. Границы тела вернулись к привычной четкости.

Я приколол артефакт к внутренней стороне отворота рубахи. Булавка проткнула ткань и защелкнулась. Око легло на кожу — маленькое, плоское, незаметное. Близко к сердцу. Как и положено.

После этого я погасил свечу, замаскировал вход и задвинул плиту. На все — около девяти минут. Быстрее, чем я рассчитывал.

И у меня оставался еще час на Ефима и обратную дорогу.