Две недели спустя

Мой незасвеченный телефон зазвонил в половину девятого утра. Я даже не стал смотреть на экран, потому что знал – это опять Стас. Он звонил каждое утро в одно и то же время с тех пор, как Юсупов взялся за Народную газету. И каждый раз его голос звучал так, будто он только что лично стал свидетелем конца света.

— Даниил! — выпалил Стас, едва я поднял трубку. — Он увеличил тираж! В десять раз!

— Доброе утро, Стас, — спокойно ответил я.

— Какое к чёрту доброе?! Ты слышишь, что я говорю? В десять раз! У нас бумаги не хватит, у нас типографии не справятся, у нас…

— У нас есть Юсупов, — перебил я. — И, полагаю, он уже решил вопрос с бумагой и типографиями.

Стас замолчал на секунду, а потом выдохнул:

— Ну… да. Решил. Он привёл своих людей, они за ночь договорились с тремя типографиями и перезаключили контракты на поставку бумаги. Но дело не в этом!

— А в чём? — усмехнулся я.

— Он договорился о том, чтобы Голос улиц раздавали в метро всем пассажирам. Ты понимаешь, что это значит?!

Я откинулся на спинку кресла и улыбнулся:

— Это значит, что каждое утро сотни тысяч жителей Петербурга будут начинать день с нашей газеты.

— Это значит, что мне нужно в три раза больше авторов, в пять раз больше редакторов и примерно десять новых жизней, чтобы всё это координировать! — простонал Стас. — Он вчера пришёл в редакцию в шесть утра. В шесть! Я пришёл в восемь и он посмотрел на меня так, будто я опоздал на войну!

Я рассмеялся, но Стасу было не до смеха:

— И это ещё не всё. Он запустил три новых тематических приложения к газете: спорт, кулинария и светская хроника. Три. За неделю. Он… он просто приходит, раздаёт указания и всё начинает работать. Как это вообще возможно?

— Это возможно, когда за дело берётся человек, который тридцать лет строил медиа-империю и знает эту индустрию лучше, чем кто-либо в стране, — сказал я.

— Да он монстр! — воскликнул Стас с интонацией, в которой ужас и восхищение смешивались примерно поровну. — Вчера он за обедом, а обедает он, между прочим, прямо за рабочим столом, предложил создать сеть народных корреспондентов в каждом районе города. Каждом, Даниил! Чтобы новости поступали не из редакции, а прямо с улиц, от самих жителей! Не только для народной газеты, но и для Невского вестника.

— Это же гениально, как я сам об этом не подумал, — восхитился я гениальности задумки.

— Гениально? Это шутка? — вновь принялся паниковать Стас.

Но я его уже не слушал. На моём лице, полагаю, была самая довольная улыбка за последний месяц. Потому что я видел то, чего так боялся увидеть Роман и все, кто стоял за его спиной.

Павел Юсупов вернулся. Не тот Юсупов, который последние годы управлял своей империей по инерции, раздавая указания из кресла и следя лишь за тем, чтобы никто не посягнул на его монополию. Нет. Вернулся тот самый Юсупов, который когда-то с создал крупнейшую медиа-сеть страны. Голодный, злой, с горящими глазами и неукротимой энергией человека, которому нечего терять и есть что доказать.

За две недели он превратил Народную газету в нечто, о чём я даже не мечтал. То, что начиналось как скромный эксперимент с рейтингами народных авторов, теперь стремительно становилось параллельным народным СМИ, альтернативой всему, что существовало в империи до этого. И масштаб, с которым Юсупов это делал, поражал даже меня.

Он работал дни и ночи напролёт. Его видели в редакции в шесть утра и в одиннадцать вечера. Он лично встречался с авторами, лично утверждал макеты, лично вёл переговоры. Спящий лев проснулся и теперь крушил всё на своём пути, выстраивая новую империю.

— Стас, — наконец прервал я его очередную паническую тираду. — Ты делаешь отличную работу. И Юсупов делает отличную работу. Просто доверься процессу.

— Легко тебе говорить, — буркнул он. — Ты сидишь в укрытии, а я тут каждое утро вздрагиваю, когда слышу его шаги в коридоре. У него, между прочим, очень тяжёлая походка. И очень тяжёлый взгляд.

— Зато газета ещё никогда не была такой живой, — заметил я.

Стас хотел что-то возразить, но вместо этого вдруг замолчал. А потом тихо сказал:

— Ладно, ты прав. Он, конечно, зверь, но газета… она стала другой. Этот масштаб и размах – я о таком даже боялся подумать, а он берёт и делает.

— Вот видишь, — улыбнулся я.

— Но если он ещё раз посмотрит на меня так, как сегодня утром, то клянусь тебе – я уволюсь! — тут же добавил Стас.

— Не уволишься, — рассмеялся я.

— Не уволюсь, — обречённо согласился он и повесил трубку.

Я положил телефон и ещё какое-то время сидел молча. Кажется, Павел Алексеевич доказал, что действительно изменился, а значит пора это показать кое-кому ещё.

***

Ресторан "Эрмитажный дворик"

Мама побледнела, едва увидев меня. Она стояла в дверях небольшого зала, который я арендовал на вечер целиком, и смотрела на меня так, будто увидела привидение. Впрочем, учитывая обстоятельства, привидение было бы менее рискованным гостем на ужине.

— Даня, это безумие, — прошептала она, обнимая меня. — Тебя же ищут по всему городу.

— Мам, всё в порядке, — сказал я, обнимая её в ответ. — Нас никто не побеспокоит сегодня.

— Это неразумно, — поддержал её вошедший следом Юсупов. Он окинул зал быстрым профессиональным взглядом: выходы, окна, персонал. — В прошлый раз, когда я ужинал в ресторане, там меня уже ждали преображенцы с Меньшиковым. Полагаю, за мной следят не менее пристально, чем за твоими людьми.

Мечников, вошедший последним, ничего не сказал. Он просто молча сел за стол и посмотрел на меня с тем самым выражением, которое я уже научился у него распознавать: настороженное внимание врача, который подозревает, что пациент скрывает симптомы.

— Я догадывался, что за вами тогда следили, Павел Алексеевич, — кивнул я Юсупову. — Но сегодня нас не побеспокоят.

— Откуда такая уверенность? — нахмурилась мама.

— Потому что прямо сейчас каждый преображенец в городе гоняется за мной по Васильевскому острову, — улыбнулся я.

Все трое уставились на меня.

— Я попросил Вову Волченко дать нам немного свободы сегодня, — пояснил я. — Он принял мой облик и час назад «случайно» засветился у Биржи. Думаю, в данный момент за ним бегает половина гарнизона и вся полиция впридачу.

Мама закрыла лицо руками:

— Господи, Даня…

— Вова в безопасности, — тут же добавил я. — Ему достаточно свернуть в любой переулок и сменить облик. Но пока они за ним гоняются, у нас есть пара часов спокойствия.

Юсупов покачал головой, но в уголке его рта дрогнула улыбка:

— Должен признать, решение элегантное. Жестокое по отношению к преображенцам, но элегантное.

— Они привыкли, — пожал я плечами и обвёл взглядом присутствующих. — А теперь давайте поужинаем. По-семейному.

Я произнёс это слово намеренно и, произнося его, посмотрел на каждого из них. На маму, чьи глаза подозрительно заблестели. На Юсупова, который едва заметно сжал челюсть. На Мечникова, который на секунду отвёл взгляд.

Семейный ужин, блин. Беглый аристократ и его мать, глава рода, изгнавший её когда-то и несостоявшийся жених, который знает о моём настоящем отце больше, чем говорит. Отличная компания, что может пойти не так?

Официант принёс меню и, раскладывая его перед гостями, зацепил локтем бокал с водой. Тот слетел со стола и с мелодичным звоном разлетелся по мраморному полу.

— Простите, я сейчас всё уберу, — засуетился он.

Я посмотрел на осколки и усмехнулся. Мама перехватила мой взгляд и тоже не сдержала улыбки.

— Что смешного? — не понял Юсупов.

— Я специально выбрал ресторан, чтобы мои кружки остались целыми, — ответил я.

Мама тихо рассмеялась, а Мечников, поняв отсылку, покраснел и машинально потёр макушку. Юсупов непонимающе посмотрел на нас, но расспрашивать не стал.

Когда принесли закуски, я поднял бокал:

— За то, что мы все сегодня здесь. Вместе.

Мама подняла свой бокал и посмотрела на меня с такой нежностью, от которой захотелось просто забыть обо всех планах и интригах. Но нельзя. Не сегодня.

Юсупов молча поднял бокал. В его глазах промелькнуло что-то, что он тщательно прятал от всех – тень вины за то, что когда-то изгнал из рода Веру. Сейчас, сидя за одним столом с ней, он выглядел непривычно тихим.

Мечников же выпил быстро и я это отметил.

— Как удивительно всё вышло, — сказал я, когда закуски были поданы. — Сидим тут вчетвером. Кто бы мог подумать ещё год назад?

— Точно не я, — тихо заметила мама, бросив взгляд на Юсупова.

— И не я, — признал тот.

— А вы, Всеволод Игоревич? — повернулся я к Мечникову. — Вы-то, полагаю, тоже не ожидали?

Мечников кашлянул:

— Я вообще давно перестал чему-либо удивляться.

— Ну, не скромничайте, — улыбнулся я и подлил ему вина. — Павел Алексеевич мне много рассказывал о вас. О том, каким вы были двадцать лет назад. И каким стали.

Мечников бросил быстрый взгляд на Юсупова. Тот невозмутимо ел салат.

— Удивительная, если подумать, история, — продолжил я тем самым лёгким, почти светским тоном, за которым пряталась работа хирурга. — Военный лекарь без денег и связей, который покорил сердце красавицы из богатого рода. Но больше всего я восхищён тем, что после разрыва вы не опустили руки, а наоборот – сразу открыли успешную клинику, обзавёлись богатой клиентурой среди военной аристократии и поднялись на самый верх высшего общества. Прямо чудесное преображение.

Я поднял бокал:

— За чудесные преображения!

Все выпили, причём Мечников – залпом.

Мама с теплотой посмотрела на Всеволода и взяла его за руку:

— Даня, не смущай Всеволода. Он не только прекрасный врач, но ещё и очень скромный человек.

— Конечно, мам. Я ведь именно это и говорю, — кивнул я с самой невинной улыбкой, на какую был способен и поднял бокал: — За истинную аристократическую скромность!

Мечников не мог не выпить после такого тоста. Мама – тоже. Юсупов лишь пригубил, наблюдая за происходящим с лёгким прищуром. Полагаю, он начинал понимать, что я делаю.

Разговор потёк свободнее. Мама рассказывала про цветочную лавку, Юсупов – про новые проекты Народной газеты. Я слушал, кивал, смеялся в нужных местах и исправно подливал Мечникову при каждом удобном случае. Тосты сыпались один за другим: за маму, за здоровье, за империю, за будущее. Мечников пил каждый раз, потому что не пить за маму или за империю было бы невежливо. А я прекрасно помнил, как быстро он поплыл тогда в Лондоне.

К горячему Всеволод Игоревич уже заметно раскраснелся и стал говорить свободнее. Его движения потеряли прежнюю скованность, а глаза — настороженность.

В какой-то момент мама встала из-за стола:

— Пойду припудрю носик.

Юсупов тут же поднялся:

— А я позвоню в редакцию, хочу проверить, как справляется ночная смена.

Они вышли и мы с Мечниковым остались вдвоём. Он смотрел на бокал, а я – на Мечникова.

— Всеволод Игоревич, — сказал я негромко. — Знаете, пока вы с мамой были в отъезде, я разбирал кое-какие старые документы. В кабинете Волченко нашёлся старый стол с потайным ящиком. А в нём – письма. Очень интересные письма.

Мечников замер. Его пальцы, крутившие ножку бокала, остановились.

— Было любопытно почитать, — продолжил я всё тем же лёгким тоном. — Особенно то, что касалось моего отца. Настоящего.

— Какого отца? — раздался голос мамы.

Она стояла в дверях зала. Видимо, вернулась раньше, чем я рассчитывал.

Мечников дёрнулся, резко вскочил с места и с гулким звоном впечатался макушкой в низко висящую люстру. Та протяжно зазвенела подвесками, а Всеволод Игоревич, охнув, рухнул обратно на стул.

— Всеволод! — вскрикнула мама и бросилась к нему.

Я смотрел на эту сцену с ощущением дежавю. Если мама сейчас потребует кусок замороженного мяса…

Мечников сидел, зажмурившись от боли. Мама уже стояла рядом и озиралась в поисках чего-нибудь холодного. Но, не найдя рядом моего холодильника, она схватила с подноса проходящего мимо официанта первый попавшийся стакан и с нежностью начала вливать воду в рот нокаутированного лекаря.

Тот закашлялся и резко открыл глаза.

— Что это было? — просипел он.

Мама понюхала стакан и сморщилась:

— Ой, это была водка… Кто пьёт водку в таких больших стаканах?

Вернувшийся Юсупов оценил картину: Мечников сидит на полу, мама порхает вокруг него и в воздухе стоит терпкий запах алкоголя.

— Я что-то пропустил? — спросил он.

— Только самое интересное, — улыбнулся я.

Впрочем, влитая мамой водка, как ни странно, пошла Мечникову на пользу. А особенно этот стакан пошёл на пользу мне. К десерту он был уже в том состоянии, когда человек ещё контролирует тело, но язык начинает жить своей жизнью.

Юсупов, который тоже выпил достаточно, чтобы стать разговорчивее обычного, завёл речь о политике.

— Вся эта история с Императором и Даниилом зашла слишком далеко, — покачал он головой. — Александр умный человек, но в этом вопросе ведёт себя как упрямый осёл. Вместо того чтобы разобраться в ситуации, он слушает свою племянницу и рушит всё вокруг.

— Согласен, — кивнул я. — Но переубедить его пока невозможно.

— Ох уж эти семейные разборки, — буркнул Мечников, не отрываясь от десерта.

Юсупов продолжил говорить, мама с ним спорила, но я уже их не слушал. Я сидел неподвижно и смотрел на Мечникова, который даже не осознал, что только что сказал. «Семейные разборки». Не «политические», не «дворцовые», не «конфликт с властью». Семейные.

Конфликт Уварова и Императора – это по его мнению семейная разборка?

Мечников спокойно ел десерт. Для него эта фраза была настолько естественной, что он даже не заметил, как она вылетела. Но я заметил. И я знал, что за этими двумя словами скрывается то, что Всеволод Игоревич прятал от меня всё это время.

Он знает, кто мой отец. И теперь я знал, что правда ближе, чем когда-либо.