Штаб-квартира медиа-холдинга Юсуповых

— Вы не имеете права! — голос Романа Юсупова сорвался на визг. — Это моя компания! Мой отец передал её мне и только мне!

Зал заседаний совета директоров напоминал поле боя. Двенадцать человек сидели за длинным столом из красного дерева и все двенадцать смотрели на Романа с одинаковым выражением: смесь усталости, раздражения и брезгливости, которую уже не считали нужным скрывать.

— Роман Павлович, — заговорил Кравцов, финансовый директор, седой мужчина с папкой цифр, которую он принёс как улику на суд. — За четыре месяца вашего управления компания потеряла сорок процентов рекламных контрактов. Тиражи трёх из пяти ведущих изданий упали вдвое. Телеканал лишился двух крупнейших рекламодателей. А убытки за последний квартал превысили годовую прибыль. Годовую, Роман Павлович.

— Это временные трудности, — Роман вцепился в подлокотники кресла. — Рынок нестабилен, политическая ситуация…

— Политическая ситуация, в которую вы нас втянули, — перебила его директор по развитию – женщина с короткой стрижкой и взглядом хирурга. — Вы превратили наши издания в рупор чужой пропаганды. Вы публиковали материалы, которые не прошли ни одну проверку фактов. Вы позволили постороннему человеку диктовать редакционную политику и использовать наши площадки для личных целей.

— Я руководил так, как считал нужным! — Роман вскочил. — И если вам не нравится – можете уволиться! Все! Я найду новых!

— Мы не увольняемся, — спокойно сказал Кравцов. — Мы созвали внеочередное собрание акционеров с правом вынесения вотума недоверия действующему руководству.

Роман побледнел:

— Вы не посмеете. У меня контрольный пакет.

— У вас тридцать один процент, — Кравцов открыл папку. — Остальные шестьдесят девять распределены между членами совета, которые единогласно проголосовали за созыв этого собрания. Единогласно, Роман Павлович. Включая вашу сестру.

Роман открыл рот, закрыл, снова открыл. Потом его лицо исказилось яростью:

— Кристина? Это всё она устроила?

В этот момент двери зала заседаний открылись.

Павел Алексеевич Юсупов вошёл так, как входил в любое помещение последние сорок лет – неторопливо, уверенно, занимая собой всё пространство. Он был в простом тёмном костюме, без галстука, и выглядел так, словно зашёл на минуту проведать старых знакомых.

— Кто его сюда впустил? — взвизгнул Роман, тыча пальцем в отца. — Охрана, выведите постороннего. Он больше не имеет права здесь находиться.

Павел Алексеевич остановился посреди зала и посмотрел на сына. Не с гневом и не с презрением, а с той тяжёлой, каменной усталостью, которая бывает у людей, наблюдающих как рушится дело всей их жизни.

— Это мы попросили Павла Алексеевича приехать, — негромко сказал финансовый директор, и в его голосе была такая спокойная уверенность, что Роман осёкся.

Юсупов-старший обвёл взглядом стол. Двенадцать лиц, двенадцать человек, которых он когда-то нанимал, учил, продвигал. Некоторые работали с ним по двадцать лет. Они смотрели на него сейчас так, как смотрят на человека, которого давно ждали.

— Павел Алексеевич, — Кравцов поднялся. — Совет директоров единогласно просит вас вернуться и возглавить компанию. Мы понимаем, что обстоятельства вашего ухода были…

— Нет, — сухо отрезал Юсупов.

Зал замер. Кравцов застыл на полуслове. Даже Роман, готовивший очередную тираду, закрыл рот.

— Я не вернусь, — Павел Алексеевич прошёл к окну и встал, заложив руки за спину. — Не потому что не хочу и не потому что не могу. А потому что это будет шаг назад. Моё время прошло, и если я сяду в это кресло снова, то через десять лет мы окажемся ровно там же, потому что за мной снова не будет никого, кто сможет продолжить.

— Но Павел Алексеевич… — начала директор по развитию.

— Я пришёл не для того, чтобы вернуться, — он повернулся к ним. — Я пришёл, чтобы предложить вам человека, который сделает это лучше меня.

Повисла тишина. Юсупов посмотрел на дверь.

— Кристина, заходи.

Дверь открылась и в зал вошла молодая женщина в строгом сером костюме. Кристина Юсупова была похожа на отца – те же глаза, тот же подбородок, та же привычка оценивать помещение одним взглядом, прежде чем сделать первый шаг.

— Вы шутите? — взорвался Роман. — Она ничего не смыслит в…

— Она последние три года управляла цифровым подразделением и вывела его в прибыль, пока ты разваливал всё остальное, — ровным голосом произнёс Павел, даже не повернувшись к сыну. — Она знает каждого сотрудника, каждый контракт и каждую цифру в отчётности. И в отличие от тебя, она не позволит ни одному постороннему человеку диктовать ей, что печатать в её газетах.

Кристина остановилась у стола и посмотрела на совет директоров. Она не улыбалась и не волновалась. Она просто стояла и ждала, и в этом ожидании было больше уверенности, чем во всех криках Романа за последние четыре месяца.

— Я не прошу вас доверять мне, — сказала она. — Я прошу дать мне три месяца. Если за это время результаты не начнут улучшаться, я уйду сама.

Представители совета директоров переглянулись.

— Голосуем, — сказал финансовый директор.

Через минуту было решено. Одиннадцать голосов – за, один – воздержался. Роман не голосовал. Он сидел в своём кресле и смотрел на сестру, на отца, на людей, которые только что отняли у него всё, и на его лице сменяли друг друга ярость, обида и что-то похожее на облегчение, которое он ни за что бы не признал.

Павел Алексеевич подошёл к дочери, положил руку ей на плечо и тихо, так чтобы слышала только она, сказал:

— Не повторяй моих ошибок. Запоминай их имена.

Потом он развернулся и вышел из зала, не оглядываясь. У него была газета, которую нужно было сдавать в печать к утру, и корректор Наталья Сергеевна, перед которой он до сих пор не извинился.

***

Центр города. Вечер

Они шли по набережной, и Мечников говорил о погоде.

— Завтра обещают потепление, — сказал он, глядя прямо перед собой. — Градусов до пятнадцати. Можно будет открыть окна в клинике, а то пациенты жалуются то на духоту, то на кондиционеры. Их хлебом не корми – дай пожаловаться…

Вера молчала. Она шла рядом, держа его под руку, и смотрела не на небо и не на реку, а на бронетранспортёр, стоящий на перекрёстке. Возле него курили трое солдат в полной экипировке.

— А ещё Семёновна из терапии принесла варенье, — продолжал Мечников тем нарочито бодрым тоном, которым врачи разговаривают с тяжёлыми больными. — Из крыжовника. Говорит, по рецепту бабушки. Я попробовал, вполне съедобно, хотя сахара она не пожалела.

Они прошли мимо ещё одного поста. Два солдата стояли по сторонам шлагбаума и провожали прохожих настороженными взглядами. Прохожих, впрочем, было немного – большинство жителей района предпочитали сидеть дома.

— Всеволод, — тихо сказала Вера.

— М? — он повернулся к ней и увидел её лицо.

— Я не глухая и не слепая, — она остановилась и высвободила руку. — Вокруг танки, солдаты, половина магазинов закрыта, а ты рассказываешь мне про варенье из крыжовника.

— Вера, это просто учения, я же объяснял… — попытался объяснить он.

— Хватит, — её голос дрогнул и она сжала кулаки. — Хватит мне врать.

Мечников замолчал. Слово "врать" ударило его так, словно она дала ему пощёчину. Он стоял перед женщиной, которую любил больше всего на свете, и которой врал каждый день на протяжении долгих лет, и это короткое слово из пяти букв вместило в себя всё – и стёртую память, и тайну происхождения её сына, и его собственное молчание, которое с каждым днём становилось всё тяжелее.

— Я вижу что происходит, — Вера смотрела на него и в её глазах стояли слёзы. — Я вижу эти газеты. Я вижу фамилию моего сына на каждой первой полосе. Я вижу военных на наших улицах. И я вижу, как ты каждый вечер приходишь ко мне и делаешь вид, что всё нормально.

— Вера, я не могу…

— Не можешь или не хочешь? — она шагнула к нему. — Всеволод, он мой сын. Мой. И что бы там ни происходило, я имею право знать.

Мечников стоял и молчал. Мимо них прошёл патруль – четверо солдат с автоматами. Вера даже не повернула головы.

— Скоро всё решится, — наконец сказал Мечников, и это были первые честные слова за весь вечер. — Я не могу рассказать тебе всё, потому что это не моя тайна. Но скоро всё решится, и тогда ты узнаешь правду. Всю правду.

— Когда это скоро будет? — её голос сорвался.

— Скоро… — тихо ответил он.

Вера смотрела на него, и по её щекам текли слёзы, и она не вытирала их, потому что обе руки были сжаты в кулаки.

— Всеволод, — прошептала она, — во что ты втянул моего сына?

Мечников не ответил. Он шагнул к ней, обнял и прижал к себе. Она уткнулась лицом ему в грудь и её плечи затряслись от беззвучного плача. Он стоял, держал её, гладил по волосам и молчал, потому что любые слова сейчас были бы ложью, а лжи между ними и так было слишком много.

Мимо прогрохотал военный грузовик. Солдат на посту переключил рацию. Где-то за домами взлетел вертолёт.

А они стояли посреди тротуара и держались друг за друга, двое немолодых людей в мире, который менялся слишком быстро.

***

Букингемский дворец. Лондон

— Дублин держится, но Корк мы потеряли, — министр обороны стоял у карты и голос его был сух, как рапорт о потерях. — Австрийцы зашли на наш задний двор, перебросили свежие части через Ла-Манш и закрепились на южном побережье Ирландии. Они пообещали Ирландцам независимость и местные сражаются плечом к плечу с австрийцами. Наши гарнизоны отступают на север.

Королева сидела в кресле и слушала. Камин потрескивал, за окнами темнел Лондон, и обстановка в кабинете была бы почти уютной, если бы не красные стрелы на карте, показывающие направления австрийских ударов.

— Потери? — спросила она.

— Существенные, Ваше Величество. Два полка понесли тяжёлые потери под Корком, ещё один практически перестал существовать как боевая единица. Австрийцы воюют так, словно им нечего терять, и у них, похоже, неограниченные запасы снарядов, отчитался министр.

— Русские снаряды, — уточнила Королева.

— Так точно. Поставки из России не прекращаются, конвои идут через Средиземное море под прикрытием русского флота. Пока Россия снабжает Австрию, мы воюем не с одной страной, а с двумя.

Министр обороны замолчал и посмотрел на министра иностранных дел, который стоял у камина и, в отличие от своего коллеги, выглядел абсолютно спокойным.

— Ситуация тяжёлая, но контролируемая, — сказал министр иностранных дел, и в его голосе звучала уверенность человека, который знает то, чего не знают другие. — Нам нужно продержаться совсем немного.

— Немного – это сколько? — министр обороны не скрывал раздражения. — Мои люди гибнут каждый день, а вы говорите "немного"?

— Завтра, — ответил министр иностранных дел. — Завтра все преграды будут устранены.

Министр обороны нахмурился:

— Что значит "завтра"? Что изменится завтра?

Министр иностранных дел посмотрел на Королеву, и та едва заметно кивнула. Он повернулся к коллеге:

— Завтра наш человек займёт российский трон. И первое, что он сделает – прекратит поставки Австрии и откроет второй фронт против неё с востока. Австрийцы окажутся между молотом и наковальней, и война закончится в считанные недели.

Министр обороны уставился на него:

— Вы серьёзно? Вы хотите сказать, что все эти месяцы…

— Все эти месяцы мы работали над тем, чтобы решить проблему не на поле боя, а за кулисами, — министр иностранных дел позволил себе улыбку. — Пока вы теряли людей в Ирландии, мы готовили операцию, которая изменит расстановку сил на всём континенте.

— Наш агент в Петербурге подтвердил готовность, — продолжил он, обращаясь уже к Королеве. — Претендент назначил встречу с Императором на завтра. Как только он войдёт в Зимний дворец, можно будет считать, что трон уже наш.

— А если что-то пойдёт не так? — спросил министр обороны.

— Не пойдёт, — уверенно ответил министр иностранных дел. — Во дворце уже несколько месяцев находится наш агент. Он пользуется абсолютным доверием окружения Императора. Никто не подозревает, кто он на самом деле и на кого работает.

Королева допила чай и поставила чашку на блюдце с тихим стуком фарфора.

— Мне не нравится слово "уверенно", — сказала она. — В нашем деле уверенность – это иллюзия, которая дорого обходится тем, кто забывает об этом.

— Разумеется, Ваше Величество, — министр склонил голову. — Но в данном случае у нас есть все основания для оптимизма. Русские слишком заняты своими внутренними распрями, чтобы заметить очевидное. Они обвиняют друг друга, подозревают друг друга, шпионят друг за другом и при этом не видят, что настоящий враг уже давно среди них.

— Завтра, — тихо повторила Королева, глядя в огонь камина. — Что ж, будем надеяться, что русские не преподнесут нам сюрпризов. Они это умеют.

— Не в этот раз, Ваше Величество, — улыбнулся министр. — Не в этот раз.

За окнами Букингемского дворца лежал ночной Лондон, и где-то далеко, за проливами и границами, шла война, которая, по замыслу людей в этой комнате, должна была закончиться завтра. Они были уверены в своём плане. Они были уверены в своём агенте. Они были уверены в том, что русские ничего не подозревают.

***

Особняк Меньшикова. Поздний вечер

В гостиной Меньшикова было накурено, шумно и тесно, хотя комната была размером с бальный зал. Двадцать с лишним человек расположились вокруг длинного стола, заваленного картами, газетами и бутылками, и разговаривали все одновременно.

Я сидел в углу, пил кофе и слушал.

— Преображенцы наши, — говорил молодой граф Шувалов, постукивая пальцем по карте. — Орлов подтвердил. Казармы перейдут на нашу сторону по первому сигналу.

— А Семёновский полк? — спросил кто-то.

— Семёновцы выжидают, но если преображенцы встанут – они подтянутся. Никто не захочет оказаться на проигравшей стороне, — улыбнулся он.

— Москвичи уже в городе, — подал голос барон Вельский, грузный мужчина с багровым лицом, который весь вечер пил коньяк и становился всё громче с каждым бокалом. — Морозов привёл столько техники, что Невский выглядит как военный парад. Император заперт в Зимнем и не контролирует даже собственную площадь.

— Не заперт, а ожидает, — поправил Меньшиков, стоявший у камина. — Это разные вещи.

— Какая разница? — Вельский махнул рукой. — Результат один: мы победили. Осталось только войти и забрать то, что и так уже наше.

Я сделал глоток кофе и промолчал.

— Господа, — заговорил князь Оболенский, худощавый мужчина с острым лицом и ещё более острым умом. — Давайте обсудим главное. После смены власти необходимо немедленно сформировать переходный совет. Я подготовил список кандидатур на ключевые посты. Министерство финансов, разумеется, должен возглавить человек с опытом…

— С вашим опытом, вы хотите сказать? — усмехнулся Шувалов.

— А что в этом плохого? — Оболенский даже не смутился. — Кто-то должен навести порядок в казне, и лучше, если это будет человек, который понимает, как устроены финансы империи.

— Погодите с министерствами, — перебил Вельский. — Сначала нужно решить вопрос с армией. Никитин контролирует Западный округ, но Южный и Восточный пока не определились. Нужно отправить туда наших людей сразу же, как только…

— Как только Даниил Александрович займёт трон, — закончил за него Шувалов и посмотрел на меня с той улыбкой, в которой читалось: мы тебя посадим, а ты будешь нам благодарен.

Я молчал и наблюдал. Наблюдал, как они делят посты, которые ещё никто не предлагал. Как планируют будущее страны так, словно оно уже наступило. Как произносят моё имя с почтением, за которым стоит не уважение, а расчёт. Каждый из них видел во мне не человека, а инструмент. Рычаг, с помощью которого можно перевернуть мир и устроиться поудобнее в новом порядке.

Шувалов хотел влияния. Оболенский – министерского кресла. Вельский – военных контрактов. Двое других, чьи имена я даже не запомнил, уже обсуждали передел империи Юсупова, словно та была уже мертва, а не просто находилась в глубоком кризисе.

Меньшиков стоял у камина и молчал. Он единственный из всех не делил, не планировал и не потирал руки. Он наблюдал за мной, и в его глазах я видел вопрос, который он не задавал вслух.

— Господа, — я наконец поставил чашку на стол и все замолчали. — Благодарю за поддержку. Без каждого из вас мы не оказались бы здесь.

Я встал и оглядел их, одного за другим. Двадцать с лишним пар глаз смотрели на меня, и в каждой паре я видел одно и то же: предвкушение. Они ждали, что я скажу что-то вроде "завтра мы войдём в историю" или "империя будет благодарна вам". Они ждали обещаний, гарантий, раздачи должностей.

— Прошу вас набраться терпения, — сказал я. — Завтра многое решится, и я рассчитываю на вашу выдержку. А сейчас – нам всем следует отдохнуть.

Я кивнул и направился к выходу. За моей спиной повисла растерянная тишина – они ожидали чего угодно, но не этого. Ни обещаний, ни планов, ни раздачи портфелей. Просто "отдыхайте".

Шувалов первым нарушил молчание, обращаясь к Оболенскому шёпотом, который, впрочем, я прекрасно слышал:

— Молод ещё. Ничего, освоится. Главное – посадить его, а дальше мы поможем.

Я хмыкнул и вышел в коридор.

Меньшиков нагнал меня у лестницы. Мы отошли в сторону, к тёмному окну, выходившему на набережную.

— Ты всё видел, — сказал он. Не спросил, а констатировал.

— Видел, — кивнул я.

— И что думаешь?

— Думаю, что половина из них будет очень разочарована, — ответил я. — Но об этом потом.

Меньшиков несколько секунд молча смотрел на меня, потом коротко кивнул. Он не стал спрашивать, что я имею в виду.

— Вы связались с Императором? — спросил я. — Передали моё послание?

Меньшиков выдержал паузу, потом ответил:

— Да. Он ждёт тебя завтра в Зимнем.