Москва. Купеческий зал Гостиного двора. Несколькими днями ранее

Совет московского боярства собирался в этом зале уже третий век подряд. Дубовые стены, потемневшие от времени, помнили ещё споры о наполеоновских контрибуциях, а массивный стол, за которым сейчас сидели двадцать шесть человек, по преданию, был вырезан из цельного дуба, поваленного молнией в год основания первой московской мануфактуры.

Впрочем, преданиям в этом зале верили ровно до тех пор, пока они не мешали делать деньги.

— Господа, я повторяю в третий раз и могу повторить в тридцатый: это не наша война, — купец Савельев, грузный мужчина с густой бородой и перстнями на каждом пальце, говорил спокойно и уверенно, как человек, привыкший к тому, что его слушают. — Пускай они там сами варятся в своём котле интриг. Петербург – это столица, а столица – это змеиная яма, в которую лезут только дураки и честолюбцы. Мы – ни то ни другое.

По залу прокатился одобрительный гул. Несколько купцов застучали ладонями по столу в знак согласия.

— Это уже не первая попытка переворота и не последняя, — продолжал Савельев, оглядывая собравшихся. — И каждый раз находились те, кто бросался поддерживать одну из сторон, а потом терял всё, когда побеждала другая. А Москва стояла и стоять будет, потому что мы не лезем в чужие дрязги. Более того, это отличный повод для нас заработать. Пока они там грызутся, мы скупаем активы по дешёвке!

— Верно! — крикнул кто-то из дальнего конца стола.

— Пусть хоть десять императоров сменится, деньги – вечны! — поддержал другой.

Морозов слушал всё это, откинувшись на стуле и скрестив руки на груди, и с каждым словом Савельева его лицо наливалось краской. Когда одобрительные выкрики стихли, он поднялся. Стул за его спиной отъехал и с грохотом ударился о стену. Морозов был человеком крупным, и когда он вставал, это замечали все.

— Заработать, — повторил он, и в его голосе было столько презрения, что Савельев поморщился. — Заработать! Вот оно что, значит. Страна трещит по швам, а мы будем скупать активы по дешёвке. Молодцы, нечего сказать. Отцы и деды наши нами бы гордились.

— Михаил, не надо тут пафосных речей, — поморщился Савельев. — Мы люди деловые, давайте по существу.

— По существу? — Морозов ударил кулаком по столу и несколько чашек подпрыгнули на блюдцах. — Вот тебе по существу, Фёдор! Москва – крупнейший город империи. Богатейший. Мы кормим половину страны, одеваем армию, строим заводы и дороги. И при всём этом нас не слушают! Не спрашивают! Даже не считают нужным уведомить, когда принимают решения, которые касаются наших людей и наших денег!

— Ну и что? — пожал плечами Савельев. — Зато нас и не трогают.

— Не трогают! — Морозов развёл руками так широко, что сидящие рядом отшатнулись. — Да они нас просто не замечают! Для Петербурга мы – огромный денежный кошелёк, из которого можно тянуть сколько влезет! Они знают, что мы уткнём головы в песок и не будем высовываться, поэтому и считают что вправе решать судьбу страны, не считаясь с нашим мнением! Когда последний раз кто-то из Петербурга спрашивал у Москвы, чего она хочет? Когда?!

В зале повисла тишина. Морозов обвёл зал тяжёлым взглядом.

— Я вам скажу когда. Никогда. Потому что они привыкли, что мы молчим. Привыкли, что мы считаем барыши, пока они решают, кому править. А мы молчим и молчим, и с каждым годом нас слышат всё меньше, потому что зачем слушать того, кто не открывает рта?

— Морозов, ты предлагаешь нам лезть в драку, в которой мы можем потерять всё, — подал голос Кузнецов, молодой промышленник, владевший тремя заводами на Урале. — У нас нет армии, нет политического влияния в столице. Что мы можем?

— Мы можем показать, что мы есть! — рявкнул Морозов. — Что Москва – это не сундук с деньгами, а город, за которым стоят люди! Люди, которые хотят решать судьбу своей страны и готовы нести за это ответственность!

— Красивые слова, — раздался негромкий голос из дальнего угла стола.

Все обернулись. Старый боярин Демидов, который всё это время молчал и пил чай из блюдца по старинке, аккуратно поставил чашку и посмотрел на Морозова. Демидову было за восемьдесят, он помнил три смены правительства и пережил два покушения, и когда он открывал рот, зал замолкал.

— Красивые слова, Михаил Игнатович, — повторил Демидов. — Но я за свою жизнь слышал красивых слов столько, что ими можно вымостить дорогу до Владивостока. Меня интересует другое. Что конкретно вы предлагаете?

Морозов выпрямился и посмотрел старику прямо в глаза:

— Я предлагаю идти на Петербург.

Зал взорвался. Кто-то вскочил, кто-то закричал, Савельев схватился за голову. Морозов поднял руку и переждал шум.

— Не воевать! — громыхнул он, перекрывая гвалт. — Слушайте меня! Не воевать – показать! Показать, что Москва пришла и с нашим мнением надо считаться. Мы соберём колонну, мы войдём в столицу и мы сядем за стол. Не как просители, а как равные. Чтобы каждый в этой стране видел: Москва больше не молчит.

— С колонной? — Кузнецов побледнел. — Какой колонной?

— А вы думали я на извозчике приеду? — усмехнулся Морозов. — У меня три завода, на которых стоит техника, и люди, готовые за мной пойти. У Семёнова – небольшая армия. У Белозёрова — охранные дружины. Мы соберём колонну, которую будет видно из космоса, и пусть попробуют нас не заметить.

— Это безумие, — прошептал Савельев.

— Это Москва! — отрезал Морозов. — Безумие – это сидеть и ждать, пока за нас всё решат!

Демидов долго молчал, глядя на Морозова из-под кустистых бровей. Потом перевёл взгляд на Савельева, на Кузнецова, на остальных, и в его старых, выцветших глазах промелькнуло что-то, чего там не было уже очень давно.

— Знаете, Михаил Игнатович, — медленно произнёс он, — мой дед говорил: если москвич сидит тихо, значит он копит деньги. А если москвич встал из-за стола, значит закончились либо деньги либо терпение. Что из двух у вас?

— Терпение, Игорь Петрович, — ответил Морозов. — Терпение закончилось.

Демидов кивнул, один раз, медленно и тяжело, точно так же, как час назад в своём поместье кивнул Никитин. Только значило это совсем другое.

— Ну что ж, — сказал старик и поднялся из-за стола. — Тогда я, пожалуй, поеду с вами. А то без меня вы там наворотите такого, что потом за три поколения не расхлебаете.

Зал загудел. Если Демидов встал – значит, дело серьёзное. Если Демидов поехал – значит, обратной дороги нет.

Морозов посмотрел на Савельева:

— Ну что, Савельев? Будешь сидеть и скупать активы?

Савельев молчал, и по его лицу было видно, как внутри него борются осторожность и гордость. Потом он тяжело вздохнул, снял с пальца самый большой перстень, положил его на стол и сказал:

— Чёрт с тобой, Морозов. Но если мы все из-за тебя разоримся, я лично тебя задушу этими вот руками.

— Договорились, — широко улыбнулся Морозов и хлопнул его по плечу так, что Савельев качнулся на стуле.

***

Ставка Западного военного округа. Ночь

— Сколько? — коротко спросил Никитин, не поднимая глаз от карты.

— По предварительным данным – до трёх тысяч человек и порядка двухсот единиц техники, — доложил дежурный офицер и его голос дрогнул на слове "двухсот". — Движутся по Московскому шоссе в направлении Петербурга. Скорость колонны – около тридцати километров в час.

— Опознавательные знаки? — сухо спросил Никитин.

— Никаких, ваше сиятельство. Ни флагов, ни знаков различия. Разведка не может идентифицировать принадлежность. Но техника тяжёлая – бронетранспортёры, грузовики с усиленной бронёй, несколько единиц, которые по силуэтам похожи на…

— На что? — Никитин наконец поднял глаза.

Офицер сглотнул:

— На танки, ваше сиятельство.

В штабе стало тихо. Никитин выпрямился и несколько секунд стоял неподвижно, глядя на карту, где красным пунктиром была отмечена траектория движения неизвестной колонны. Красная линия тянулась от Москвы и упиралась в Петербург.

Вот оно. То, чего он боялся больше всего. То, о чём думал час назад за семейным столом, держа в руке бокал с вином и глядя на улыбающуюся невестку.

— Поднимайте всех, — сказал он.

Путь от штабного корпуса до вертолётной площадки занимал три минуты. Никитин прошёл его за две, и за эти две минуты увидел достаточно, чтобы понять: люди напуганы.

У входа в казарму двое солдат спорили, размахивая руками – один тыкал пальцем в одну сторону коридора, другой в противоположную, и оба не знали где их взвод. Сержант, пробегавший мимо, споткнулся, выронил планшет и несколько секунд собирал разлетевшиеся бумаги трясущимися руками. В оружейной комнате кто-то ронял магазины – металлический звон разносился по коридору, перемежаясь с руганью.

У выхода на площадку молодой лейтенант стоял с телефоном, прижатым к уху, и говорил быстрым шёпотом. Увидев Никитина, он побледнел, спрятал телефон и вытянулся. По его глазам Георгий понял – он звонил жене. Или матери. Неужели прощался?

Никитин прошёл мимо, ничего не сказав. Что тут скажешь? Он и сам не попрощался с семьёй. Просто встал из-за стола и вышел.

На вертолётной площадке был слышен шум работающих двигателей. Дождь начался двадцать минут назад и капли стучали по бетону, смешиваясь с рёвом турбин. Три вертолёта стояли в ряд, и у каждого суетились техники, проверяя последние системы.

Никитин забрался в головной борт, за ним следом влезли два генерала – Фомин и Черкасов, оба с серыми лицами и с папками документов, которые они зачем-то взяли с собой, словно бумаги могли помочь против танковой колонны. Георгий сел и пристегнулся.

Вертолёт оторвался от земли и Никитин посмотрел вниз через иллюминатор.

Под ним разворачивался механизм, который он приводил в действие одной короткой фразой двадцать минут назад. Колонны техники выползали из ангаров, пехота грузилась в транспорт, на перекрёстках стояли регулировщики с фонарями, направляя потоки машин. Тысячи людей, сотни единиц техники – всё это двигалось, рычало, гудело и перемещалось в одном направлении.

Именно так выглядит начало войны, — подумал Никитин и отвернулся от иллюминатора.

— Ваше сиятельство, — Фомин развернул карту на коленях. — Мы выдвинули заградительные позиции на Пулковских высотах. Если они продолжат движение, через сорок минут мы их встретим. Два полка уже на месте, артиллерия разворачивается.

— Связь с колонной установили? — спросил Никитин.

— Пытались, — подал голос Черкасов. — Они не отвечают ни на одной частоте. Молчат.

— Или у них нет военных раций, — тихо сказал Никитин, но генералы его не услышали за гулом двигателей.

Через двадцать минут полёта штурман повернулся к ним:

— Господин генерал, визуальный контакт с колонной. Прямо по курсу.

Никитин посмотрел вперёд и замер.

Он ожидал увидеть колонну. Он увидел реку. Бесконечную реку из огней, которая текла по шоссе от горизонта, теряясь в дождевой мгле. Фары, тысячи фар, выстроенные в два ряда, заливали мокрый асфальт жёлтым светом, и в этом свете блестели мокрые борта бронетехники, кузова грузовиков, тенты и брезент.

— Мать честная… — прошептал Фомин, вцепившись в подлокотник. — Это сколько же их…

— Разведка докладывала о двухстах единицах техники, — Черкасов побледнел и быстро листал свои бумаги, словно надеялся найти в них ответ. — А тут наверное раза в три раза больше.

— Откуда у москвичей столько? — не унимался Фомин. — У них же нет армии!

— У них есть деньги, — ответил Никитин, не отрывая взгляда от колонны под ними. — Очень много денег.

— Георгий Викторович, — Черкасов собрался с духом, — если они не остановятся на Пулковских высотах, мне нужен приказ открыть огонь. Нужно понимать наши правила…

— Никаких правил, — оборвал его Никитин. — Сажайте вертолёт.

Оба генерала уставились на него.

— Куда сажать? — не понял Фомин.

— Перед колонной. На шоссе, — холодно произнёс граф, не сводя взгляда с колонны.

— Ваше сиятельство, вы не можете… — начал Черкасов.

— Я хочу поговорить с тем, кто ведёт эту колонну, — оборвал его Никитин.

— Поговорить?! — Фомин привстал с места, но вертолёт резко нырнул вниз и он упал на своё место. — Георгий Сергеевич, там неопознанная вооружённая колонна из нескольких сотен единиц техники, которая движется на столицу и не выходит на связь! Это не ситуация для разговоров, это ситуация для…

— Для чего? — Никитин повернулся к нему. — Договаривайте, Фомин.

Генерал осёкся.

— Я выйду и поговорю с ними, — спокойно сказал Никитин. — Лично.

— Это самоубийство! — Черкасов вскочил, насколько позволяли ремни. — Если с вами что-то случится…

— Вы забыли, каким родовым даром я обладаю? — Никитин холодно посмотрел на него и Черкасов осёкся.

Дар сверхрегенерации. Никитины восстанавливались после ранений, которые убивали обычных людей. Пули, осколки, ожоги – всё это было для Георгия неприятностью, но не угрозой. Именно поэтому Никитины были потомственными военными – не потому что любили войну, а потому что могли себе позволить не бояться её.

— Сажайте вертолёт, — повторил Никитин.

Фомин и Черкасов переглянулись, и в их взглядах читалась одна и та же мысль: он сошёл с ума.

— Экипаж! — крикнул Фомин в сторону кабины. — Не выполнять! Это безумие, мы не имеем права рисковать жизнью высшего руководящего состава!

Вертолёт продолжал снижение.

— Я сказал – не выполнять! — повторил Фомин, повышая голос.

Из кабины пилотов, не оборачиваясь, раздался спокойный голос:

— Вижу подходящий участок шоссе в двух километрах впереди колонны. Захожу на посадку.

Фомин побагровел:

— Пилот, вы что, не слышали мой приказ?!

— Слышал, господин генерал, — ответил голос из кабины. — Но за штурвалом этого вертолёта – капитан Александр Георгиевич Никитин, и приказы главы моего рода имеют для меня первостепенный приоритет.

Никитин позволил себе едва заметную улыбку. Сын даже не обернулся – просто сделал то, что считал правильным. Когда Георгий увидел его в кабине перед вылетом, он ничего не сказал. И Александр ничего не сказал. Они просто кивнули друг другу, потому что всё было понятно без слов.

Вертолёт пошёл на снижение. Фомин откинулся на спинку кресла и закрыл глаза, а Черкасов вцепился в свои бумаги так, что костяшки побелели.

Машина коснулась мокрого асфальта и Никитин резко отстегнул ремни. Александр заглушил двигатели, и когда лопасти замедлились, наступила тишина, в которой был слышен только шум дождя, бьющего по металлической обшивке.

Никитин открыл дверь и спрыгнул на шоссе. Дождь тут же ударил в лицо, холодный и плотный. Он обернулся – Александр уже стоял рядом, в лётной куртке, без шлема, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу.

— Я не просил тебя выходить, — сказал Георгий.

— Ты и не запрещал, — ответил сын.

Никитин посмотрел на него, потом на вертолёт, где за мутным стеклом виднелись бледные лица Фомина и Черкасова, которые и не подумали выйти.

— Пойдём, — сказал он и зашагал навстречу колонне.

Они шли по мокрому шоссе вдвоём, отец и сын, и за их спинами стоял вертолёт, а впереди, в пелене дождя, нарастал гул сотен двигателей и приближался свет тысяч фар.

Колонна остановилась в трёхстах метрах от них. Двигатели продолжали работать, фары горели, и в их свете дождь превращался в сплошную стену из золотых нитей. Никитин и его сын стояли на пустом шоссе, два силуэта в луче фар, и ждали.

Где-то в хвосте колонны загудел клаксон, потом ещё один, и звук пошёл по цепочке, пока не затих.

Головная машина – огромный бронированный тягач с московскими номерами – мигнул фарами три раза. Дверь со стороны пассажира открылась и на мокрый асфальт тяжело спрыгнула массивная фигура.

Даже в темноте и дожде Морозов был узнаваем. Огромный, широкоплечий, в военном кителе и меховом плаще, наброшенном на плечи, он шёл навстречу Никитину так, как ходят люди, привыкшие что дорогу уступают им, а не они. За его спиной из машины вылез ещё один человек – невысокий, в длинном пальто и с тростью. Никитин сразу же узнал его. Демидов. Старик шёл медленно, опираясь на трость, и дождь стекал по полям его старомодной шляпы.

Четверо мужчин остановились посреди шоссе, между вертолётом и колонной, между армией и купечеством, между Петербургом и Москвой.

Никитин смотрел на Морозова. Морозов – на Никитина. Дождь хлестал по лицам, по плечам, по мокрому асфальту, и в свете фар их тени вытягивались и переплетались.

Георгий знал, что сейчас, в эту секунду, сотни людей с обеих сторон держат пальцы на спусковых крючках. Его солдаты, занявшие позиции на Пулковских высотах, смотрят в прицелы на колонну. Люди Морозова, сидящие в бронетехнике, готовы открыть огонь при первом выстреле. Один неверный жест, одна случайная очередь – и всё полетит к чертям.

Никитин коротко кивнул.

Морозов улыбнулся – широко, по-московски, всем лицом – и протянул руку.

Рукопожатие было крепким, настоящим, таким, после которого болят пальцы.

— Рад, что вы с нами, — хмыкнул Морозов.

Никитин высвободил руку и ответил:

— Я не с вами. Я со своими людьми. А они поверили в Уварова.

Морозов чуть наклонил голову, принимая ответ, а Демидов, стоявший чуть позади, негромко произнёс:

— Разумная позиция, генерал. Значит, договоримся.

Никитин посмотрел на старика, а затем обернулся туда, где за стеной дождя, в темноте стояли его войска. Те, кто пошёл за ним. И те, кто не пошёл и остался верен Императору. Армия раскололась, и он знал об этом ещё до того, как колонна москвичей появилась на горизонте.

Не все поддержали. Далеко не все. Два полка отказались выполнять приказ о выдвижении, командиры сослались на необходимость получить подтверждение из Зимнего. Ещё один полк выдвинулся, но встал на полпути и ждал, чем всё закончится, готовый примкнуть к победителю. Только те, кто был рядом, кто знал Никитина лично, кто видел его глаза и слышал его голос – лишь они пошли без вопросов.

Этого было достаточно, чтобы не начинать войну. Но недостаточно, чтобы её выиграть, если до этого дойдёт.

— Ваши люди вооружены? — спросил Никитин у Морозова.

— А как же, — усмехнулся тот.

— Пускай спрячут оружие, — сказал Никитин. — Мы входим в Петербург вместе. Но входим мирно, без единого выстрела и без единого поднятого ствола. Если хоть один из ваших москвичей пальнёт в воздух от радости, я лично разверну всю вашу колонну обратно.

Морозов хотел было возразить, но Демидов положил руку ему на плечо:

— Генерал прав, Михаил Игнатович. Мы приехали показать силу, а не применить её. Пусть прячут.

Морозов вздохнул, но кивнул.

Никитин повернулся к вертолёту, где за стеклом всё ещё сидели Фомин и Черкасов:

— Александр, — не сводя взгляда с вертолёта обратился он к сыну.

— Да, отец.

— Передай генералам, что стрелять не нужно. И что им пора выходить, а то неудобно перед москвичами, — и, помолчав, добавил: — И позвони маме. Скажи, что у нас всё хорошо.