Процесс индивидуации описывается Юнгом как схожий с творческим процессом. Индивидуация — центральное понятие юнгианской психотерапии. В своем комментарии к китайскому трактату мудрости «Тайна золотого цветка», который был переведен Рихардом Вильгельмом и снабжен его комментариями, Юнг в 1928 году писал: «Я постепенно пришел к пониманию, что величайшие и важнейшие жизненные проблемы в сущности неразрешимы; они и должны быть таковыми, поскольку в них со всей необходимостью присутствуют две крайности, присущие всякой саморегулирующейся системе. Их нельзя разрешить, их можно перерасти. Поэтому я задался вопросом: не является ли возможность перерасти проблему — то есть дальнейшее психическое развитие человека — чем-то нормальным, а застревание в конфликте — патологическим?»[84]
Далее он добавлял, что к людям, которым действительно удавалось преодолеть свои трудности, приходило нечто новое — изнутри или извне, — и они принимали его, благодаря чему росли. И пускай это судьбоносное «новое» не соответствовало их ожиданиям, оно было «удивительно точным маркером целостности личности»[85]. Но как можно почувствовать и принять это новое? «Нужно уметь позволять психическому происходить»[86].
Затем Юнг говорит о фрагментах фантазий, на которые надо отважиться. Звучит довольно просто, но он тут же уточняет: «Речь идет о том, чтобы поставить себе серьезнейшую задачу»[87].
Восприятие фантазий ведет к центрирующему процессу в психике. Основываясь на наблюдениях за анализантами, чья совместная работа с аналитиком закончилась, но они продолжили взаимодействовать со своим бессознательным, Юнг постулировал, «что в душе протекает, так сказать, независимый от внешних обстоятельств, направленный на цель процесс». Благодаря этим наблюдениям он перестал беспокоиться, что сам является единственной причиной «неподлинного» (а значит, возможно, противоестественного) психического процесса[88]. Таким образом, из бессознательного человеку передается импульс к развитию, который необходимо принять. Этот импульс проявляется в сновидениях — особенно в сериях снов — и в воображении[89] и делает более очевидной уникальность человека, яснее раскрывает ему его же личность.
Цель процесса индивидуации — в течение жизни становиться тем, кем ты на самом деле являешься: более подлинным, созвучным с собой. Тогда, по мнению Юнга, мы здоровы и воспринимаем свою жизнь как наполненную смыслом. В качестве символа процесса индивидуации Юнг, а позднее и Мария-Луиза фон Франц часто использовали образ семени и вырастающего из него дерева[90]. Так, из желудя должен вырасти дуб, он не может решить стать буком. Человек же, если переносить на него данную метафору, способен проживать нехарактерную для него жизнь, что, однако, редко приносит удовлетворение. В зависимости от того, куда упадет желудь, он будет развиваться по-разному. Бури могут его в той или иной степени потрепать, а благоприятная среда создаст условия вырасти крепким дубом. Только глядя на окончательно сформировавшийся дуб — а это занимает очень много времени, — можно судить, что было заложено в самом семени.
Для Юнга процесс индивидуации — это процесс личностного роста прежде всего во второй половине жизни. Он первым постулировал развитие личности вплоть до самой смерти и считал особенно важными изменения во второй половине жизни. В 1930 году он прочитал лекцию на тему «Поворот в жизни»[91]. По его мнению, в первой половине жизни человек стремится достичь социальных целей: карьеры, отношений, признания, создать семью, — но ценой «личной целостности». Именно в этом однобоком отношении к себе и своей жизни он видел причину депрессий, которые, как ему казалось, особенно часто встречались в среднем возрасте. За депрессиями Юнг усматривал «другую жизнь, которую тоже можно было бы прожить»[92]. В поворотный момент жизни, согласно Юнгу, в душе человека происходит значительное изменение: черты, исчезнувшие еще в детстве, вновь проявляются. Одни интересы угасают, другие выдвигаются на первый план. Убеждения затвердевают и могут превратиться в фанатизм.
То, что в первой половине жизни вредно — чрезмерное погружение в бессознательное, — теперь становится необходимым. Нужно обрести новые цели, и Юнг считал, что найти их можно в соприкосновении с бессознательным, в конечном счете с Самостью. Эта работа придает жизни смысл и направление. Юнг всегда настаивал, что жить с целью лучше, чем жить без цели. В прежние времена на помощь пришла бы религия — она учила, как жить дальше, стареть и умирать; но сейчас (уже в 1930 году) она не справляется с этой задачей. Юнг задавался вопросом: не в том ли смысл долголетия человека, что «вторая половина дня» не должна быть «жалким придатком утра?»[93] Не может ли развитие «культуры» быть смыслом и целью второй половины жизни?
Процесс индивидуации возникает в непрерывном взаимодействии между внешним и внутренним мирами, в отношениях. Вновь и вновь поднимается вопрос: какие знаки дают нам сновидения в определенных жизненных ситуациях, какие фантазии возникают, какие цели, желания и намерения с ними связаны. Символы и фантазии — как в форме визуализаций, так и в форме воспоминаний — играют важную роль в процессе индивидуации. При этом речь идет о том, чтобы смоделировать будущее, интегрировать то, что было упущено, отказаться от устаревшего, пожертвовав его чему-то новому.
Этот процесс представляет собой непрерывное взаимодействие между сознанием и бессознательным, проявляющееся в моделях межличностных отношений и во внутреннем напряжении, а также в противостоянии между интроверсией и экстраверсией[94]. Подобные противоположности необходимо уметь выдерживать, пока не сформируются новые системы, о сути и существовании которых расскажут символы. Уже на раннем этапе своего научного пути Юнг утверждал: «Только посредством символов можно добраться до бессознательного и с их же помощью выразить бессознательное…»[95]
В ходе этого процесса активизируются и прорабатываются и насколько возможно интегрируются особенно важные архетипы: Анимус и Анима — образы таинственного незнакомца или незнакомки, которые, с одной стороны, способствуют отделению от родительских комплексов, а с другой — приближают к ядру собственного «Я» и регулируют отношения. Оживают разнообразные образы Тени, которые следует проработать и по возможности найти им место в сознании.
«Путь к цели сначала хаотичен и непредсказуем, но постепенно появляются признаки целенаправленного движения. Путь не прямолинеен, а, по-видимому, цикличен. В пользу спиралевидной структуры процесса говорит то, что мотивы сновидений возвращаются через определенные интервалы к определенным формам, по своей природе обозначающим центр. Этот центр может показать себя уже в первых сновидениях. <…> Но при ближайшем рассмотрении процесса он видится цикличным и спиралевидным. Такие спиралевидные траектории можно сравнить с процессом роста у растений — и действительно, мотив растений (дерево, цветок и т. д.) часто повторяется в таких сновидениях и фантазиях…»[96]
Процесс индивидуации, как его описывает Юнг, — это в том числе процесс интеграции: в течение жизни мы проявляем различные стороны своей личности. Импульс к этому может исходить как из нашего бессознательного, так и из взаимодействия с окружающим миром. Чаще всего оба источника связаны: мы получаем импульсы от других людей, а также проецируем на них еще неосознанные аспекты собственной психики и в процессе взаимодействия с ними осознаем их. Иногда решающим фактором для осознания становится значимый сон, указывающий на необходимость изменения жизненной установки.
Процесс индивидуации — это не только интеграция, но и дифференциация, обретение все большей автономии и свободы. Дифференциация означает, с одной стороны, осознанное взаимодействие с коллективным сознанием, ролями, нормами и авторитетами, а с другой — обусловленное возрастом отделение от родительских комплексов и работу с комплексами вообще, которые мешают нам жить, как мы хотим, и вынуждают повторять поступки[97].
Кроме всего прочего, в процессе индивидуации первой половины жизни особенно важную роль играет отделение от родительских комплексов. Однако было бы ошибкой считать, что этот этап завершается к середине жизни: по-видимому, нам предстоит проходить его вновь и вновь[98].
Процесс индивидуации — это постоянный вопрос «кто я?» в общении с бессознательным, с другими людьми и с окружающим миром. Мы постоянно получаем на него ответы, раскрывающие нас как уникальных людей с уникальными жизненными задачами, — только любые ответы всегда предварительные, предполагающие возможность корректировки.
Индивидуация — это процесс и в то же время цель. Цель — стать цельным — утопия, которой мы никогда полностью не достигаем; в лучшем случае мы находимся на пути к ней, вновь и вновь застревая. Однако этот процесс наполняет нашу жизнь смыслом[99].
В ходе индивидуации как во внутреннем, субъективном процессе интеграции человек все лучше познает различные стороны собственной личности, вступает с ними в контакт и соединяет их в единый образ себя — например, через снятие с других людей своих проекций. Забытое может вспомниться, диссоциации могут быть преодолены. Индивидуация — межличностный и интерсубъективный процесс. Юнг писал: «Отношение к Самости одновременно является и отношением к ближнему, и никто не может установить связь с другим, если он не установил ее прежде с собой»[100]. Сегодня эти отношения понимаются не как следующие по времени одно за другим, а как взаимопроникающие: отношения к себе и к ближнему взаимообусловлены. Процесс индивидуации способствует осознанию человеком, что он часть сообщества, «поскольку он связывает всех людей и ведет к осознанию коллективного бессознательного. Индивидуация — это становление единым с собой и одновременно со всем человечеством, частью которого человек является»[101].
Таким образом, процесс индивидуации — это не только достижение автономии и большей свободы (хотя и это важно), но и развитие способности выстраивать отношения и стремление к большей подлинности. Речь идет об автономии внутри отношений, а также об осознании себя как человека среди других людей, о понимании нашей взаимозависимости и о признании, что мы можем вдохновлять друг друга и, возможно, обретаем свою идентичность именно благодаря тому, что другие люди воспринимают нас.
Процесс индивидуации представляет собой архетипически обусловленный процесс созревания личности. Юнг постулирует существование в человеке центра, который инициирует и направляет процесс индивидуации, — Самость, противостоящую Эго-комплексу.
Юнг ввел понятие «Самость», представляющий архетип целостности, потому что в сновидениях, видениях и в активном воображении постоянно встречал «символы целостности». К ним относятся прежде всего «геометрические образования, включающие в себя элементы круга и четверичности»[102]. Вот почему Юнг называет Самость также архетипом порядка: «Эти фигуры не только выражают порядок, но и сами его создают»[103]. Самость — это и центростремительный архетип: «Против опасной тенденции растворения из того же коллективного бессознательного возникает противодействие в виде процесса центрирования, выражающегося в ясных символах. В психике возникает нечто иное, новый центр личности, который сначала символически кажется превосходящим Эго, а впоследствии, как показывает опыт, таковым и оказывается… Знакомство с Самостью <…> есть жизненно важное и глубоко преобразующее событие. Процесс, ведущий к этому опыту, я назвал индивидуацией»[104].
«Этот процесс становления человеком в сновидениях и в воображении выглядит как сложение множества разрозненных частей в единую картину, с одной стороны, и как постепенное проявление и прояснение того, что уже всегда присутствовало, — с другой»[105].
«Осознание Самости — это и сознательное усилие Эго собрать разрозненные части, и спонтанное проявление Самости, которая всегда существовала. Индивидуация предстает то как синтез новой единицы из разрозненных частей, то как откровение существа, которое предшествовало Эго, более того, его отца или творца и его целостности. Мы как бы воссоздаем Самость, делая бессознательные содержания осознанными. <…> Но к этому усилию нас побуждает бессознательное присутствие Самости, от которой исходят мощные импульсы к преодолению бессознательности»[106].
В процессе интеграции преодолеваются диссоциации, и собственное существо становится все более ясно различимым и ощутимым. Это означает, что противоположности и связанные с ними напряжения в психике снимаются — то есть снова и снова происходит примирение с собой[107]. Такое движение к интеграции может быть инициировано Самостью. Ошибочно было бы понимать под Самостью объект или некую вышестоящую личность — хотя в сновидениях Самость может появляться именно в таком облике. На самом деле Самость не объект, а «процесс становления» психического целого. «Как эмпирическое понятие Самость обозначает совокупность всех психических явлений в человеке. Она выражает единство и целостность личности. Поскольку эта целостность находится в бессознательном и может быть осознана лишь частично, Самость в определенной мере остается понятием гипотетическим и, следовательно, в той же мере является утверждаемым. Иными словами, оно охватывает как переживаемое, так и непереживаемое (или пока не пережитое). <…> Поскольку целостность состоит из сознательных и бессознательных содержаний, ее понятие трансцендентно: оно предполагает существование бессознательных факторов и тем самым характеризует сущность, которую можно описать лишь частично, тогда как другая ее часть остается временно полностью непознаваемой и безграничной»[108]. Как нечто трансцендентное Самость не может быть объектом, но способна инициировать определенную динамику в психике.
«О Самости <…> мы знаем лишь гипотетически. Ее символы, которые проявлены в опыте, зачастую обладают значительной нуминозностью[109] (например, мандала), то есть априорной эмоциональной ценностью, <…> таким образом, Самость является архетипической идеей, которая отличается от других идей подобного рода тем, что занимает центральное положение по значимости своего содержания и своей нуминозности»[110].
«Символом Самости может стать все, что, с точки зрения человека, более целостно, чем он сам. Поэтому символ Самости отнюдь не всегда обладает той целостностью, которую требует психологическое определение — даже образ Христа ею не обладает, поскольку ему недостает “ночной стороны” жизни, душевной тьмы и греха. Без интеграции зла не может быть и целостности, и его невозможно “насильно вплести в общую картину”»[111].
Символы Самости для Юнга близки к символам божественного образа: «Как уже неоднократно подчеркивалось, спонтанные символы Самости (целостности) на практике почти неотличимы от образа Бога…»[112]
«…Во всяком случае, душа должна иметь возможность устанавливать связь с Богом, то есть иметь в себе нечто, что соответствует божественной сущности, иначе связь эта никогда не возникла бы. Это соответствие, выражаясь в психологических терминах, есть архетип образа Бога»[113].
У нас имеются веские основания полагать, что психическая жизнь не может полностью контролироваться Эго. Как часто мы говорим то, чего не хотели сказать, или поддавались чувствам, несмотря на твердое намерение сохранять спокойствие!
Нам снятся сны с содержаниями, совершенно не свойственными нам, — и мы с удивлением обнаруживаем в себе аспекты личности, о существовании которых даже не подозревали, и о них мы видим сны. Мы зависим и подвержены влиянию бессознательных тенденций, не поддающихся рациональному контролю. Если рассуждать в этом ключе, то высшей инстанцией оказывается не Эго, а связь между тем, что Юнг называет Самостью и Эго.
Юнг связывает этот внутренний центр с образом Бога. При этом он четко разделяет психологический и онтологический уровни: психолог не может ничего сказать о существовании Бога — Юнг прекрасно осознает этот гносеологический предел и подчеркивает, что появление божественных образов вовсе не доказывает существование Бога[114]. Однако психолог может констатировать, что в сновидениях, воображении или фантазиях ключевые символы Самости часто совпадают с образами Бога.
Очень творческие люди также ощущают свою зависимость от некоего «источника вдохновения», хотя могут и не связывать его с образом Бога. Суть в том, что Самость может проявляться как в образе божественного, так и как творческий импульс. Ее функция — вдохновлять и уравновешивать аспекты напряжения в творческом акте. Речь идет о центре неиссякаемой живой силы.
Этот центральный архетип — Самость, как и все архетипы, связан с творческим началом. Можно даже понимать Самость как творческое основание бытия. Когда человек, к чему склонялся Юнг, вступает в контакт со своей творческой стороной, он соединяется со своим внутренним миром и вступает в связь с саморегулирующими силами психики. По мнению Юнга, это целительный процесс.
Юнг называет Самость путеводным принципом в человеке, spiritus rector (тайным руководящим духом) нашей жизни — тем, что делает нас собой и обеспечивает наше развитие[115]. Самость действует как априорный формирующий принцип, который управляет не только построением комплекса Эго, но и нашим чувством идентичности. Кроме того, Самость рассматривается как источник саморегуляции психики.
Самость, будучи центральным архетипом, описывается Юнгом еще и как основа и исток индивидуальной личности, охватывающий ее прошлое, настоящее и будущее[116]. Символически Самость проявляется в абстрактных образах целостности — круге, сфере, кресте и т. п., в которых сосуществуют, но необязательно должны быть сняты многочисленные противоречия.
Когда проживается архетип Самости — а это чаще всего происходит в сновидениях или в нарисованных образах, — то возникает чувство, что человек заглянул в самую суть своей души, появляется ощущение судьбоносности события, сопровождаемое переживанием своей безусловной идентичности, происходит познание смысла, укрепляются самоуважение и доверие к жизни.
«Ему [человеку] необходимо побыть в одиночестве, чтобы понять, что несет его, когда он уже не в силах нести себя сам. Только этот опыт дает ему нерушимый фундамент в жизни»[117].
Структурно Самость рассматривается как архетип порядка и самоцентрирования, а по своей динамике — как архетип, побуждающий к становлению собой. Таким образом, Самость — это одновременно архетип порядка и центрирования, от которого исходит импульс к развитию и самореализации.
Самость, о которой я до сих пор писала, можно назвать собственной Самостью — тем, что делает человека индивидуумом и реализуется через Эго. Самость и Эго являются фундаментом друг для друга: одно не может существовать без другого.
Далее Юнг говорит о Самости как таковой, то есть о вечном или универсальном Человеке в нас, «круглом, то есть совершенном, человеке от сотворения и до скончания времен являющемся началом и целью человека вообще»[118].
Самореализация, индивидуация — это не только личная необходимость (не жить копией, а раскрыть уникальное, что заложено в нас), не только источник смысла и значимости собственной жизни. Индивидуация — это также стремление развить человеческое в человеке, коллективное человеческое. Смысл здесь такой: то, что со мной происходит, уникально для меня, но подобное уже случалось с другими и было ими пережито. Индивидуация — это «становление единым с собой и одновременно со всем человечеством, частью которого человек и является»[119].
В своей более поздней работе Mysterium Coniunctionis[120] Юнг упоминает еще и третий уровень Самости — уже не из собственных переживаний, а опираясь на заключения алхимика Дорнеуса, утверждавшего, что целостный человек может соединиться с Unus mundus[121] — с еще не распавшимся на части миром первого дня творения. Это означает, что Самость, будучи изначально внутренним центром человека с огромной саморегулирующей и упорядочивающей силой, также связана с внешним миром и с космосом как целым. Отсюда весь космос понимается как единый организм. Человек, наделенный сознанием и личным бессознательным, опирается на безграничное коллективное бессознательное, общее для всех людей. В этой перспективе диссоциации будут сняты, а точки психического напряжения сведены в новое единство.
Осознание Самости зависит от отношения к другим людям: «Самость как таковая не осознается сама по себе, а передается через традиционное знание (например, через учение о Пуруше и Атмане[122]). Поскольку Самость представляет собой суть индивидуации, а она невозможна без взаимодействия индивида с его окружением, то Самость обнаруживается и у тех наших единомышленников, с которыми мы вступаем в отношения»[123].
«Человек, будучи изолированным, не обладает целостностью, ибо достигает ее только через душу. А душа, в свою очередь, не может существовать без своей другой стороны, которая всегда обнаруживает себя в Другом. Целостность состоит из соединения “Я” и “Ты”, выступающих как части трансцендентного единства, сущности которого можно постичь лишь символически — например, через символ круга, розы, колеса или coniunctio Solis et Lunae (соединения Солнца и Луны)»[124].
В сноске Юнг уточняет: «Речь идет о сознательном соединении Эго со всем тем, что раскрывается в Другом в виде проекций. То есть установление целостности — это внутренний процесс, существенно зависящий от вовлеченности индивида в отношения с другим человеком. Сама по себе такая вовлеченность — предпосылка и возможность индивидуации, но она еще не гарантирует наличия целостности. Проекция на женское содержит Аниму, а при случае даже Самость»[125].
Создается впечатление, будто другой человек лишь экран для проекций, а отношения нужны лишь для того, чтобы проекция возникла. Однако мне кажется более важной другая мысль: одних лишь отношений с другими людьми недостаточно для удовлетворительной жизни. Иначе говоря, для полноценной жизни нужны не только хорошие отношения с окружающими, но и связь с внутренним миром, а это в конечном счете духовная связь. Но и она, в свою очередь, невозможна без отношений.
Юнг не ставил своей главной целью улучшение отношений пациентов с окружающими. Он часто отмечал, что его пациенты вполне удовлетворены своими отношениями, но страдают от отсутствия смысла жизни. Такие пациенты (я предпочитаю называть их анализантами) прибегают к анализу и сегодня. С другой стороны, есть масса людей, страдающих именно от проблем в отношениях, и с ними можно существенно продвинуться, работая с их импринтными эпизодами, активирующими комплексы. В таких случаях смысл жизни может быть найден именно в отношениях, и вопрос о «еще каком-то смысле» ими больше не ставится.
Если в ходе процесса индивидуации удается интегрировать ранее диссоциированные, неприемлемые стороны себя, то, как правило, улучшаются и отношения с окружающими. Тот, кто начинает принимать себя со всеми своими «углами и шероховатостями», легче принимает и других, становится эмпатичнее, гибче, творчески подходит к решению повседневных проблем. Кроме того, человек обнаруживает, что встреча со своим внутренним миром интересна сама по себе: жизнь приобретает некие контуры и становится все более «округлой».
На этот счет Юнг писал: «Мы можем констатировать значительное влияние на сознательную часть личности. Исходя из того факта, что это изменение обостряет восприятие жизни и способствует ее спокойному течению, следует заключить, что оно [изменение] в высшей степени целесообразно»[126].
Задача глубинной психотерапии, таким образом, — «неустанно служить цели развития личности. Тем самым наши усилия следуют стремлению природы развернуть жизнь каждого человека во всей ее полноте, ибо только в отдельной личности жизнь может исполнить свой смысл…»[127]
В конечном счете процесс индивидуации — это поиск подлинной жизни, опыт осмысления и способности вступать в отношения с людьми. Важнейшие элементы этого процесса можно распознать в символах.
Концепция Тени, согласно Юнгу, имеет огромное значение для сосуществования людей, для этики и морали, для лучшего понимания природы гнева и конфликтов, а также для прощения и примирения[128]. Именно примирение служит интеграции в общество и устраняет расколы. Но это возможно лишь при условии, что мы осознаём свою Тень и берем на себя за нее ответственность.
Концепция Тени исходит из того, что люди стремятся представать перед другими в более привлекательном виде, чем они есть на самом деле, чтобы соответствовать как собственному идеалу, так и ожиданиям окружающих. Это означает, что у нас всегда есть стороны, которые мы скрываем и даже сами не желаем признавать. Такие стороны и называются теневыми[129]. Тень неопределенна по содержанию: нельзя сказать, например, что зависть всегда является теневой чертой, хотя многим так кажется, поскольку способность радоваться за других — это ценность, которую мы хотим реализовать в своей жизни. Однако для кого-то зависть может быть приемлемым чувством. Содержание Тени раскрывается только в противопоставлении идеалам и ценностям, которых человек старается придерживаться в жизни.
Когда нас ловят на поведении, которое мы определяем для себя как проявление теневой стороны нашей личности, нам бывает крайне неловко — мы испытываем стыд. Например, пожилой мужчина, который любит подчеркивать свою скромность и действительно стремится быть скромным, каждый раз сокрушается, когда ловит себя на том, что требует от других чего-то явно нескромного. Это проявление его теневой стороны, которое он не в силах контролировать: он уже сделал нечто теневое до того, как он успел подумать об этом.
Собственная Тень нам крайне докучает. Зато Тень других людей — или то, что мы за нее принимаем, — часто кажется увлекательной. Мы с интересом следим за ее проявлениями у окружающих, особенно тех, от кого этого не ждем: священнослужителей, политиков и т. п. Разве бы существовала «желтая пресса», не интересуйся мы теневой жизнью богатых и знаменитых?
В наших собственных теневых аспектах часто скрыта жизненная сила, которая, будучи немного «приручена», могла бы сделать нашу жизнь гораздо живее. В Тени часто прячется то, что нам не разрешали проживать, чувствовать, потому что мы должны были быть «хорошей девочкой» или «хорошим мальчиком». Во всяком случае, Тень является частью нашей личности — пусть и сложной.
Мы можем знать о своих теневых сторонах — тогда они кажутся нам неприятными, тягостными, постыдными, и мы стараемся держать их под контролем или вытеснить. Чаще всего мы отвергаем Тень и проецируем ее на окружающих: они бессердечны, расточительны, завистливы… а мы — нет! Мы также проецируем собственные теневые качества на партнера. И это еще вопрос, кто в паре действительно мелочен или деструктивен. Иногда мы сильно конфликтуем с партнером, требуя от него изменений, тогда как на самом деле нам самим следовало бы измениться, однако мы этого совершенно не видим.
Когда мы осознаём, что реагируем «теневым» образом, нам стыдно, мы раскаиваемся. Однако теневые стороны могут быть и менее осознанными — тогда мы сталкиваемся с ними во сне. Нам снятся персонажи, которых мы воспринимаем как «теневых», — мы их критикуем, они нам неприятны. Однако не только отвергаемые нами черты проявляются как Тень. Иногда нам кажутся чуждыми и неприемлемыми новые аспекты собственной психики, которые мы еще не интегрировали. Такие импульсы к развитию сами по себе кажутся нам инородными. Чуждое в нашей психике нас пугает и завораживает. В отношениях чуждые для нас проявления партнера оживляют то, что вызывает в нас очарование, но иногда и страх — например, когда партнер вдруг начинает вести себя совершенно необычно. Страх перед чуждым в собственной психике, воспринимаемым как Тень, легко проецируется на «чужих» людей, и те вдруг становятся носителями всего, что нам трудно принять и чего мы боимся.
Подобно идее о существовании не только личного, но и коллективного бессознательного, Юнг говорит и о коллективной Тени. Мы все причастны ко всему теневому, что происходит в мире. Когда люди проявляют деструктивность (здесь Тень уже получает содержательное определение), это влияет и на нас, даже если мы в этом напрямую не участвуем. Как говорил еще Платон, созерцание уродства пробуждает уродливое в душе самого зрителя.
В конфликтах всегда задействована Тень. Если участники конфликта способны увидеть свои теневые аспекты, им легче простить друг друга и примириться. Когда кто-то берет на себя вину, извиняется, пытается уменьшить ущерб, с ним гораздо легче иметь дело, чем с тем, кто никогда не виноват и делает всех остальных козлами отпущения.
Когда люди принимают свои теневые стороны, они становятся более человечными и любящими — а значит, берут на себя ответственность, насколько это возможно. Это важный момент в процессе «становления цельной личностью», как еще называют индивидуацию: человек состоит не только из положительных, но и из отрицательных качеств, что вовсе не означает, что темным сторонам следует дать волю.
Тем не менее для принятия Тени и взятия ответственности за ее проявления необходимо достаточно устойчивое чувство собственного достоинства. Юнг считал работу с Тенью задачей начального этапа процесса индивидуации. Можно поступать и так, но необязательно. У многих пациентов в начале терапии самооценка неустойчива, и они еще не в состоянии признать теневое поведение своим. Более того, такое упорядочение Юнгом хода терапии проблематично: работа с Тенью — трудная задача, которая продолжается на протяжении всей жизни и не имеет конца. Каждый новый идеал, который мы себе определяем, неминуемо порождает новую Тень.
Когда мы знаем, что у нас есть и темные стороны, то начинаем смотреть на себя реалистичнее и, соответственно, реалистичнее смотрим на других. Мы уже не чувствуем глубокой обиды, если кто-то, по нашему мнению, ведет себя «неподобающим» образом, например обманывает или использует нас. Мы понимаем: при определенных обстоятельствах мы, возможно, поступили бы так же. Это делает нас более терпимыми к проблемному поведению. Это не значит, что такое поведение следует принимать — его необходимо прояснить. Но мы перестаем вести себя так, будто другой — абсолютно пропащий, а мы — само совершенство.
Говоря конкретнее, если в конфликте нам удается заметить, как бессознательные теневые аспекты в нас самих внесли свой вклад в динамику конфликта, мы можем обсудить их с партнером. Тогда уже не один человек — «виноватый», а другие — «невинные». Столкновение нескольких проблемных моделей поведения привело к эскалации. Каждый берет на себя свою долю ответственности, и тогда путь к извинениям, прощению и примирению открыт.
На теневые стороны личности могут указывать и сновидения — особенно когда нам снятся персонажи, поведение которых мы воспринимаем как неоднозначное с моральной точки зрения, которые нам неприятны или общение с которыми нам в тягость[130]. Удивительно, но мы часто осуждаем «плохие качества» этих персонажей — пока не осознаём, что они могут быть и нашими собственными, ведь появляются в наших снах. Это не означает, что мы в полной мере соответствуем этим персонажам. Важно выяснить, в каких жизненных ситуациях мы им уподобляемся.
Чтобы понять сон, нужно интерпретировать его на субъектном уровне, как предлагал Юнг: «Наши образы — составные части нашей психики, и, когда сон воспроизводит какие-либо представления, это прежде всего наши собственные представления, в формировании которых участвует вся наша сущность; это субъективные факторы, которые в сновидении группируются не по внешним причинам, а из самых сокровенных побуждений души и тем самым выражают тот или иной смысл. Вся творческая деятельность во сне по своей сути субъектна, а сон — это театр, где сновидец одновременно является сценой, актерами, суфлером, режиссером, сценаристом, публикой и критиком. Эта простая истина составляет основу того подхода к смыслу сна, который я называю интерпретацией на субъектном уровне. Этот метод рассматривает все фигуры сна как персонифицированные черты личности человека, которому приснился данный сон»[131]. Персонажи из снов часто бывают таинственными и многозначными, даже если внешне представляют собой хорошо знакомых людей.
Сны обычно сначала интерпретируются на объектном уровне (то есть имеют ли они какое-то отношение к реальным людям), а затем — на субъектном. Если нам снятся незнакомцы, мы скорее воспринимаем их как неизвестных представителей еще неосознанной части нашей психики — того, что нам пока чуждо, но уже вызывает фантазии. Рассмотрение сновидений на субъектном уровне имеет также философские последствия: человек становится ответственным за все, что с ним происходит, и больше не может обвинять других. Требования, которые он предъявляет другим, он должен предъявлять прежде всего к себе. Начинать всегда следует с себя. В конечном счете мы равно все остальные люди и связаны со всем человечеством.
Важными структурными элементами психики являются архетипы Анимы и Анимуса и их функционирование в паре. В ходе процесса индивидуации, по словам Юнга, мужчина должен осознать свою Аниму, а женщина — свой Анимус; следует сознательно вступать в отношения с этими аспектами личности, чтобы различать себя и эти архетипические образы и не оказаться под их чрезмерным влиянием.
Концепция Анимы и Анимуса на протяжении многих лет обсуждалась и менялась и стала популярной, например, потому, что объясняет, почему мы влюбляемся. Нередко человек может быть совершенно очарован другим человеком, но удовлетворяющих отношений между ними не возникает. Причина в том, что он спроецировал свою Аниму, или своего Анимуса, или даже их обоих на этого человека. Именно в этом случае особенно четко видно, как проекции архетипических образов влияют на нас. Когда встреча с другим человеком позволяет спроецировать Аниму или Анимуса, мы очарованы, испытываем влюбленность и убеждены, что нашли того, кто нам нужен для счастья. Это нечто особенное: многие люди симпатичны нам, мы их любим, но именно такая страсть возникает не всегда.
Часто мы при этом по-настоящему не видим другого человека и не стремимся узнать его. Зачем? Наше чувство подсказывает, что мы знаем этого человека «с незапамятных времен» — мы узнали его с первого взгляда. Это следствие проекции Анимы или Анимуса. Нередко мы принуждаем человека вести себя в соответствии с образом нашей Анимы или нашего Анимуса, то есть делегируем ему это психическое содержание, и тот принимает эту проекцию и ведет себя соответствующим образом.
Люди, на которых мы проецируем Аниму или Анимуса, могут отождествлять себя с ней или с ним. Например, женщина начинает чувствовать себя почти богиней, но вместе с тем ощущает принуждение соответствовать тому образу, который видит в ней мужчина. Когда проекция ослабевает, она падает с небес и понимает, что потеряла себя в этом «полете». Как сказала одна женщина, на время «обожествленная» мужчиной: «Я чувствовала себя как парусник на полном ходу. А потом он вдруг посмотрел на меня с разочарованием, и мои паруса мгновенно поникли. Я просто дрейфовала. И тогда я разозлилась: как я вообще могла дать другому человеку такую власть над собой?»
Так и мужчина под влиянием проекции Анимуса может возноситься до головокружительных интеллектуальных высот и потеряться в них — его «полет» заканчивается, когда его высказывания начинают критиковать.
Эта концепция также объясняет, почему мы можем потерять себя. Когда на нас проецируют Аниму, мы начинаем вести себя в соответствии с этим образом и при этом утрачиваем себя. Например, обычно умная и самостоятельная женщина начинает с придыханием следить за каждым словом мужчины, превращается в восхищенную слушательницу без собственной позиции, потому что мужчина проецирует на нее образ поклоняющейся Анимы. То есть женщина входит в резонанс с внутренним образом, активированным в мужчине.
Когда Анима или Анимус пробуждаются и констеллируются благодаря другому человеку, мы очарованы тем, кого, как нам кажется, знаем «из прошлой жизни», хотя на самом деле не знаем его вовсе. В этой очарованности, которая кажется безусловной, затрагиваются вопросы любви, жизни и смерти. Эта очарованность предельно, смертельно серьезна, а когда это так, то речь идет о жизни. Констелляция Анимы и Анимуса обещает — если ее возможно принять — приумножение собственной жизни перед лицом смерти, то есть фундаментальное развитие.
Очарованность, одержимость, захваченность, витальная изначальная форма концентрации воплощаются во влюбленности как Эрос, тоска и вдохновение. Фантазия оживает, чрезвычайно легко вступить в контакт с бессознательным и узнать себя с новой стороны, ведь наконец-то найдена та часть, которая всегда принадлежала нам, но которой нам так не хватало. Конечно, именно этот человек мог спровоцировать проекцию, но его личность здесь не так важна, главное — тот образ, который мы на него накладываем. Поэтому часто наступает разочарование, когда в близких отношениях выясняется, что партнер или партнерша не соответствуют этому образу[132].
Иногда бывает так, что человек (чаще мужчина) восхищается почти каждой женщиной, которая хоть отдаленно напоминает ему его Аниму. Согласно Юнгу, в таких случаях речь идет не о том, чтобы снова и снова завязывать очередные отношения и тут же опять разрывать их, когда появляется более подходящая женщина, а о том, чтобы выдержать эту очарованность, осознать связанные с ней фантазии и понять, какой смысл имеет эта тоска по отношениям в собственной жизни.
Когда концепция Анимы и Анимуса стала популярна, ее часто стали упрощать до фразы: «Анима — это женское в мужчине, Анимус — мужское в женщине», что ведет к путанице. Конечно, такая идея соответствует юнгианскому принципу компенсации и стремлению к целостности. С точки зрения биологии, несомненно, в нас есть черты противоположного пола. Но такое упрощение концепции Юнга несправедливо. Анима и Анимус — это архетипические образы, то есть персонажи (будь то мужчины или женщины) из сновидений и воображения, вызывающие сильные эмоции и воспринимаемые как значимые персоны. Если эмоциональной интенсивности нет, речь, скорее всего, идет просто о том, что мужчины обращают внимание на женственные черты, а женщины — на мужественные, которые в данный жизненный период оказываются полезными или мешающими. При этом само определение «мужское» и «женское» в значительной степени является общественным и историческим конструктом.
Когда Юнг говорит об Аниме и Анимусе (например, что Анима олицетворяет Эрос, а Анимус — Логос), это легко может привести к гендерным стереотипам: женщины равно Эрос, мужчины равно Логос. Но на самом деле всем нужны и Эрос, и Логос[133]. Это главная модификация, которую сегодня необходимо внести в данную концепцию. Поскольку Юнг нигде не говорил об архетипах, привязанных к полу, можно предположить, что и Анима, и Анимус присутствуют у людей обоих полов, часто даже в качестве пары.
Анима и Анимус — это архетипы, регулирующие отношения в самом широком смысле: отношения с Другим, любовные, эротические и сексуальные связи, а также отношения с неизвестным внутренним миром. Их вообще можно назвать архетипами отношений и связи.
С точки зрения развития Анима и Анимус изначально связаны с материнским и отцовским комплексами и аффективно окрашены ими. Динамика, связанная с Анимой и Анимусом, способствует все большей дифференциации Эго-комплекса от родительских комплексов, приближая Эго к собственному центру — Самости.
Эти теоретические положения имеют практическое значение. Например, во сне могут появляться фигуры, похожие на отца, но содержащие нечто, ему несвойственное — пугающее или завораживающее.
Один тридцатилетний мужчина видел сон: «Мой отец сидит за завтраком. Все как всегда. Но когда я пригляделся, то увидел, что у него хвост русалки. И я проснулся». Он удивлен, спрашивает, бывают ли русалки мужского пола, злится, что опять приснился отец, и вдруг замечает, что сам вот так же сидит за завтраком, как отец.
Даже без дальнейших ассоциаций становится ясно: это не просто отец и речь не только об идентификации себя с ним. Если мы увидим в этом образе лишь производное отцовского комплекса, наше понимание символа будет однобоким, и мы не поможем человеку отделиться от родительских комплексов. Напротив, это даже усилит фиксацию на них, вызывая ощущение, что ничего никогда не изменится. Если же мы распознаем в этом образе иное, параллельное измерение — таинственного незнакомца или незнакомку — и позволим этому измерению развиваться в воображении, тогда перед сновидцем развернется измерение, направленное в будущее, связанное с надеждой. Комплекс потеряет свою предопределяющую силу, наметятся пути развития. Это частенько пробуждает в душе тоску по таинственному незнакомцу — в данном случае по миру русалок.
Важно раскрывать такие комплексы образов во всех их измерениях и нюансах. Если мы видим в них только отголоски собственных родителей, братьев и сестер, то психика превращается в семейное кладбище. Конечно, родительские и братско-сестринские комплексы влияют на образ таинственного незнакомца или незнакомки, окрашивая их архетипическим переживанием, но не определяют его окончательно. Если же нам удается обратиться к скрытым измерениям, на наш Эго-комплекс начинает влиять коллективное бессознательное, и мы помогаем пациенту открывать такие пространства души, которые определяются не только отношениями с родителями, братьями и сестрами, — это путь к духовному измерению в психике.
Феноменологически, по мере того как Анима и Анимус отдаляются от родительских и братско-сестринских комплексов, они все больше предстают как неизвестные, таинственные незнакомец и незнакомка[134].
Одна сорокапятилетняя женщина после трех лет анализа, в ходе которого был запущен процесс индивидуации, видит сон: «Появляется Женщина-Смерть. Я просто знаю, что это Женщина-Смерть. Она как будто смотрит сквозь меня. Я не могу оторвать от нее глаз. В ее руке три розы».
Пациентку этот сон сильно захватил, она сказала, что это один из самых значимых в ее жизни снов. Она описала Женщину-Смерть: длинное черное платье, молодая (около тридцати), хорошо сложенная, очень чувственная и сексуальная, невероятно реальная и земная и в то же время бесконечно загадочная. Знать ее, по словам пациентки, — значит знать тайну жизни и смерти. «Если умереть — это значит проследовать за этой женщиной, я умру с радостью».
Она медитировала на образ Женщины-Смерти, размышляла, что означает то обстоятельство, что смерть — женщина[135]. Затем сосредоточилась на трех нежно-розовых розах как на символе любви. Любовь и смерть — вот тема, которая теперь занимала ее, что было неслучайно, ведь это одна из центральных тем всей ее жизни.
Сон пробудил в ней глубокую тоску о непережитом, по тому, что женщина не разрешила себе реализовать в жизни, что было важно именно для нее, а не для тех, кто от нее чего-то ждал. Это была также тоска по недостающему в ее жизни Эросу. Женщина-Смерть оставалась для нас обеих завораживающей, трудноуловимой фигурой; чем дольше мы занимались разбором этого образа, тем больше он становился символом цветущей жизни.
В отношениях с внешним миром «обычные» женщины вызывали у нее раздражение: она искала женщин, похожих на Женщину-Смерть, но, конечно, не находила. Когда она осознала, что речь, вероятно, идет об образе ее собственной души, ее центре, она начала писать стихи, где лирическим героем выступала Женщина-Смерть, и рисовать незамысловатые картинки.
На сеансах она рассказывала свои фантазии о Женщине-Смерти, а также о своих стихах и рисунках. Во-первых, сон вызвал у нее всплеск творчества. Во-вторых, она начала интересоваться темой женственности. Сначала она прагматично заинтересовалась своей матерью как женщиной, а не просто как матерью. Постепенно ее интерес сместился на собственную женскую сущность.
Пока она работала с Женщиной-Смертью как с внутренним образом, перенос и контрперенос были не столь важны. Но когда она начала заниматься темой матери и женственности, образ Женщины-Смерти был спроецирован на меня — благо эту проекцию было легко распознать.
Занимаясь осмыслением понятия смерти и ощущая угрозу своей привычной уверенности в «бессмертии», женщина все острее ощущала бесконечную ценность жизни и любви. Этот образ из сна придал ее жизни новое направление, наполнил ее смыслом и укрепил осознанием своей идентичности.
В работе с людьми, переживающими утрату, я обнаружила, что легче отпустить умершего тому, кто помнит свои фантазии, связанные с их любовью и отношениями[136]. Эти фантазии можно вспомнить, если вернуться к чувствам первой влюбленности и подумать, кем они хотели быть друг для друга, сколько любви дали друг другу за это время. Так, один мужчина, потерявший жену, рассказывал, что она впервые заставила его почувствовать себя «красивым мужчиной» — они были «красивой парой». До встречи с ней его считали неуклюжим, замкнутым бунтарем — «колючим молодым человеком». Жена тоже это в нем замечала, но не пыталась переделать его: она воспринимала неуклюжесть как искренность и неприспособленность (что ей нравилось), бунтарство — как мужество, а замкнутость — как погруженность в работу и задумчивость. Так он становился все более искренним, смелым и более контактным. Таким прогрессом он не мог пожертвовать, даже потеряв жену. Это продолжало жить в нем и благодаря ей.
Когда Анима и Анимус появляются как пара (например, во сне), они вызывают переживание целостности. Например:
Тридцативосьмилетний мужчина долго противился, но влюбился. Он встретил женщину, которая его заворожила, он всячески избегал этого чувства: у него за плечами уже было болезненное расставание, его не раз бросали, и он сомневался, стоит ли оно того, ведь любовь неизбежно связана со страданием. Он хотел пожить несколько лет спокойно, занимаясь своей карьерой. Но одержимость его была велика, хотя он все же крепился — у него были на то веские причины. И тогда ему приснился сон: «Во сне пара стоит под огромным деревом. Дождь, и горит костер. Ну правда. Я как завороженный глядел на них. Будто пораженный молнией. Затаив дыхание. Меня охватило такое чувство целостности, счастья, любви. Это просто божественно».
Он продолжал свой рассказ, а по нему было видно, насколько он потрясен и растроган: «Мужчина похож на меня, но более живой. Странно: на нем кольцо, как у меня… Я как будто имею какое-то отношение к этой паре и не имею, ведь я же смотрю со стороны. Женщина вроде и похожа на ту, которая сейчас мне нравится, а вроде и нет. Она совершеннее. Все сходится, но не совсем. Хотя эмоция была огромной: только слово “божественно” и подходит». Ему неловко от этого слова — обычно он не использует его в речи. Он повторил: «Это как переживание чего-то божественного — это было и сексуальное, и духовное переживание». Сон глубоко потряс мужчину, поразил осознанием, что такие чувства возможны. Эту пару можно интерпретировать как символ Самости — союз противоположностей: мужчина и женщина, огонь и вода. «Все разное», — говорит пациент, что может указывать на то, что это образ союза Анимы и Анимуса в его собственной психике, а не пара из внешнего мира.
Этот сон ясно показывает, что тоска по любви — это не только стремление к союзу «Я» и «Ты», но и переживание Самости. Символически Самость часто предстает как любящая пара. С точки зрения переживаний это — coniunctio (соединение), о котором говорит Юнг: опыт любви, целостности, желание выйти за пределы себя. Страстное желание любви и тоска по Самости едва ли отделимы: когда нас охватывает любовь, в ней всегда присутствует и другое желание, выходящее за рамки конкретных отношений[137]. В этом символе страстная сексуальная и духовная любовь соединены.
Когда Анима или Анимус констеллированы, оживлены, активированы, их, согласно теории индивидуации, нельзя оставлять в виде проекции или делегировать, а следует по возможности интегрировать — признать как собственные психические аспекты, связанные с сильными эмоциями и мощным воздействием. Полностью это невозможно, но частично это достигается через осознание и фантазии, которые особенно активны в такой период. Любовные разочарования позволяют за фантазиями рассмотреть больше, чем просто фантазии. Таким образом, человек приближается к той личности, которой является на самом деле, к своему истинному «Я» (в юнгианской терминологии — к установлению связи между Эго-комплексом и Самостью). Мы обретаем свой центр, переживаем смысл и глубину, становимся более целостными, то есть открываем для себя все больше сторон своей личности. Я называю это, вслед за Хансом Урсом фон Бальтазаром, духовным началом.
Концепция Анимы и Анимуса уникальна в глубинной психологии. Ее необходимо продолжать исследовать научно, особенно в связи с родительскими комплексами и возможными гендерными различиями, исходя из предположения, что эти архетипы действуют у людей обоих полов.
Клинически эта концепция чрезвычайно значима: Анима и Анимус действительно способствуют отделению от родительских комплексов, что связано с большей когерентностью Эго-комплекса. Они также открывают сновидцу видение будущего, ведут к ядру собственной личности и дают ощущение смысла, то есть являются архетипами, которые, помимо регуляции отношений, способствуют развитию духовности.