Работая психиатром в клинике Бургхёльцли (Цюрих) под руководством Эйгена Блейлера — автора термина «шизофрения», — Юнг внимательно изучал это заболевание, которое в то время еще называли dementia praecox. Он главным образом изучал бредовые идеи и галлюцинации больных шизофренией и интерпретировал их. Свои наблюдения он обобщил в работе «О психологии dementia praecox» (1907)[42], где показал, что даже на первый взгляд бессмысленные и несвязные высказывания пациентов имеют значение. Эту книгу он отправил Зигмунду Фрейду, который в ответ пригласил его в гости.
В своих исследованиях Юнг с большой тщательностью анализировал фантазии шизофреников и отмечал сходство бредовых фантазий с образами из сновидений. При интерпретации он опирался на «Толкование сновидений» Фрейда.
Современные нейробиологи и психоаналитики Марк Солмз и Оливер Тёрнбулл указывают, что функциональная анатомия сновидений и шизофренического психоза практически идентична — за одним важным исключением: при шизофрении на первый план выходит аудиовербальный компонент восприятия, тогда как во сне доминирует визуально-пространственный[43].
Юнг расценивал бред как попытку связать и упорядочить «неизвестные психические феномены»[44], свести их в единую систему. Бредовые системы он считал «субъективными мифами», призванными помочь человеку понять себя. Конечно, миф страдающего шизофренией функционирует неправильно, но Юнг хотел видеть в бредовых фантазиях попытку к исцелению, пусть и неудачную.
Исследуя мифы человечества, Юнг пришел к убеждению, что как у здорового, так и у больного человека в психике существует мифотворческий уровень, общий для всех людей вне зависимости от эпохи и культуры и составляющий часть общечеловеческого наследия. За способностью человека к мифотворчеству он видел коллективное бессознательное, обнаруживающее себя в архетипических образах и нарративах, то есть в собственно мифах.
Коллективное бессознательное представляет собой конструкт, понимаемый как присутствующая в каждом человеке общая биологическая и психическая основа надличностного свойства.
«Под этим термином я подразумеваю бессознательную, общечеловеческую психическую функцию, которая порождает не только наши современные символические образы, но и присуща продуктам психической деятельности предыдущих поколений. Возникновение таких образов обусловлено естественной потребностью организма и вместе с тем ее и удовлетворяет. Это как если бы некогда примитивная психика выражала себя в образах и тем самым получала возможность взаимодействовать с сознанием, чуждым ей, вследствие чего ее порывы, беспокоящие сознание, исчезали бы, то есть были бы удовлетворены»[45].
К коллективному бессознательному можно приблизиться через архетипические образы. Архетипы понимаются как действующие силы коллективного бессознательного — базовые жизненные структуры, присутствующие в каждом человеке. Люди видят их во снах, записывают, воплощают в творчестве; именно они начало всей истории культуры.
Так, все люди испытывают схожие эмоции, которые возникают спонтанно в экзистенциально значимых ситуациях: скорбь при потере, радость, когда реальность превосходит ожидания, гнев при нарушении личных границ, депрессивные переживания при утрате смысла жизни и т. д. Эти биологически присущие нам эмоции можно в большей или меньшей степени контролировать.
Коллективное бессознательное также проявляется в архетипических символах: круге, сфере, спирали, божественном младенце, старом мудреце, таинственном незнакомце, героях и героинях, а также в животных, цветах и других явлениях. Что же Юнг понимал под архетипами?
«Разумеется, речь идет не об унаследованных от предков представлениях, а о врожденной склонности к формированию сходных представлений или, иначе говоря, об универсальных, идентичных структурах психики, которые я позже назвал коллективным бессознательным. Эти структуры я и называю архетипами. Они соответствуют в биологии понятию “паттерн поведения” (pattern of behaviour)»[46].
Через перспективу опыта и переживания архетипический образ можно описать так: «Он совершенно преобразуется, как только на него смотрят изнутри, то есть из пространства субъективной души. Здесь архетип проявляется как нуминозный, то есть как переживание фундаментальной значимости. Если он облекается в подходящие символы — а это происходит не всегда, — то субъект может быть потрясен настолько, что последствия этого становятся непредсказуемыми»[47].
Архетипы «вмешиваются регулирующим, модифицирующим и мотивирующим образом в формирование содержания сознания»[48]. По Юнгу, именно от них исходят импульсы, обеспечивающие саморегуляцию психики в самом широком смысле. Вероятно, они также влияют на наше восприятие — на то, как нейронные процессы преобразуют информацию в представления, которыми мы делимся друг с другом[49].
«Архетипы с точки зрения практического опыта <…> — это одновременно образы и эмоции»[50]. Они позволяют улавливать чувства в определенной структурно-динамической форме и проявляются там, где включается фантазия.
Архетипы также лежат в основе комплексов.
Потенциал развития, заложенный в комплексах, особенно очевидно проявляется в архетипических образах, возникающих тогда, когда важные аспекты комплекса проникают в сознание. Это открывает доступ к архетипическим структурам и их динамике — тем самым основаниям, на которых строятся комплексы.
Каждый из нас имеет опыт общения со своими матерью и отцом, однако у нас также существуют архетипические представления о Матери и Отце, которые мы проецируем на своих родителей. И хотя женщина и мужчина становятся матерью и отцом лишь с появлением ребенка, они интуитивно понимают, что значит быть таковыми.
Экзистенциальные переживания постоянно выражаются через схожие символы. Например, в периоды серьезной угрозы, сопровождающиеся сильным страхом, люди часто собираются за круглым столом. Круг — древнейший символ целостности, замкнутости и, следовательно, защиты. Он легко прослеживается на протяжении всей истории культуры человечества как в изобразительном искусстве, так и в языковых формах[51].
«Архетип — это своего рода предрасположенность постоянно воспроизводить одни и те же или сходные мифические представления. <…> Архетипы, по-видимому, являются не только отпечатками повторяющегося типового опыта, но одновременно имеют силы и тенденции вновь и вновь воспроизводить пережитый опыт. Всякий раз, когда архетип всплывает во сне, в фантазии или в реальной жизни, он несет в себе потенциал чего-то нуминозного и побуждающего к действию»[52].
Архетипы переживаются в виде архетипических образов и архетипических представлений. Юнг понимал их как внутренние образы, проявляющиеся в сновидениях, фантазиях и мифах. Эти образы не только придают эмоциональным переживаниям определенную форму, но и делают возможным новый тип поведения, соотнесенный с уже знакомым опытом. В то же время они допускают лишь определенные фантазии и чувства, тем самым создавая структуру.
Они входят в наши биологические базовые настройки, но при этом также подвергаются культурной переработке. Архетипические образы должны быть переведены на язык современности[53].
«Вечным истинам нужен человеческий язык, а он изменяется вместе с духом времени. Первичные образы способны к бесконечным трансформациям и при этом остаются все теми же по сути. Постичь их вновь возможно, однако лишь в новом облике. Они постоянно истолковываются людьми по-новому, в противном случае — утратят свою магическую силу, <…> став совершенно архаичными и непонятными»[54].
Возможно, самой знаменитой попыткой перевести миф на язык современности стала интерпретация — или переосмысление — мифа об Эдипе, предложенная Фрейдом. Эдип, как архетипическая фигура, несомненно, очаровал Фрейда!
Однако сегодня перевод мифов на язык современности происходит и иным образом, например в комиксах. Благодаря популярным медиа древние мифы вновь доходят до широкой аудитории. Анимационные фильмы студии Disney используют мифологические сюжеты: образы Амура и Психеи воплощаются в сказке «Красавица и чудовище». Роботизированные бытовые приборы из научной фантастики восходят к образу домовых. Подвиги Геракла находят отражение в деяниях героев вестернов — да и в целом героические мифы по-прежнему пользуются огромной популярностью, будь то Супермен или другие аватары древних героев. Менее явно и громко происходит переработка мифологических сюжетов в современной литературе, в частности наблюдаемое в последние годы возрождение образа ангела в художественной литературе и искусстве, по крайней мере это заметно в Европе и США.
Юнг придавал большое значение связи с коллективным бессознательным в терапевтическом процессе. Важно, чтобы анализируемый «проник в сферу коллективного бессознательного, где он сначала обнаруживает сокровищницу коллективных идей, а затем — собственные созидательные силы. Таким образом перед ним раскрывается его связь со всем человечеством…»[55]
Эта сокровищница — коллективное бессознательное — еще не раз станет предметом нашего размышления. Важно также, что Юнг рассматривал содержание коллективного бессознательного как «здоровый» материал, который помог человечеству выжить. Через архетипические образы человек получает доступ к этой «сокровищнице человечества».
«Ты не достигнешь ничего, если полагаешь, что жизненная основа человека исключительно индивидуальна и, следовательно, представляет собой “частную affaire scandaleuse”. Такой образ мышления абсолютно бесплоден. <…> Если разорвать завесу этого нездорового и ложного представления, то из тесной, душной атмосферы личного пространства мы попадаем в обширное, здоровое и естественное пространство человеческого духа, то есть в душу всего человечества. Только на этой основе можно выработать новую и полезную установку»[56].
В докладе 1922 года Юнг обращается к вопросу творчества. По его мнению, в творческом процессе можно наблюдать, как работает архетип. Юнг рассматривал творчество как в значительной степени автономный процесс в психике, для которого творческий человек предоставляет свою психическую организацию, свой потенциал и источник энергии.
«…Можно даже сказать, что это некое существо, которое использует человека и его тело лишь как питательную почву, распоряжается его силами согласно собственным законам и формирует себя таким, каким хочет себя видеть»[57].
Здесь творческий процесс описывается как «существо», стремящееся к реализации, осуществлению и нуждающееся для этого в творческой личности. Выражение «существо» противопоставляет творческое в человеке его действующему «Я», подчеркивая автономию первого. Создается впечатление, будто в этом проявляется некая внутренняя личность. Кто бы это мог быть? Разве не достаточно предположить наличие творческого импульса во всем живом — импульса, лежащего в основе человеческой жизни, эволюции, биологического и духовного развития? В такой перспективе сознание не просто подвержено влиянию бессознательного, но и управляется им: «Оно формирует себя таким, каким хочет быть само»[58].
Творческий импульс обладает высокой автономией, а также имеет цель и намерение. Здесь Юнг подводит нас к идее завершенности, играющей ключевую роль в его психологии. Завершенность означает, что процесс определяется не причинами прошлого, а будущей целью; все происходящее обусловлено неким предвосхищаемым намерением, заложенным в бессознательном. Схожие представления можно найти в концепции энтелехии[59] у Аристотеля: в каждом организме заложена внутренняя сила, ведущая его к саморазвитию и самосовершенствованию[60]. Организм несет свою цель в себе.
Тем не менее творческий процесс, захватывающий человека и вынуждающий его творить, должен быть чем-то запущен. Юнг поясняет: «Творческий процесс <…> состоит в бессознательной активизации архетипа и в его последующем развитии и формировании до завершенного произведения»[61].
В творческом процессе констеллированный[62] архетип можно перевести на язык современности: художественное произведение открывает доступ к духовным истокам, в иных ситуациях недоступным человеку, — речь идет о значительных психических ресурсах. Именно в этом, согласно Юнгу, заключается социальное значение искусства: даже менее творчески одаренные люди, взаимодействуя с его продуктами, могут вступить в контакт с проявившимися в них архетипическими темами и использовать эти ресурсы в собственных интересах. Это справедливо для всех форм творчества, придуманных человечеством. Каждому из нас знакомо чувство, когда строки писателя или философа, картины, скульптуры, сказки или стихи глубоко трогают нас, не отпускают и, если мы эмоционально и интеллектуально вовлекаемся, наполняют и дают идеи для собственной жизни — особенно в трудные моменты. Наши проблемы резонируют с теми решениями, которые человечество на протяжении веков предлагало в подобных ситуациях.
Причину бессознательной активизации архетипа Юнг видит в однобокости общества, а не индивида. Эта односторонность остро переживается отдельными личностями, художниками, людьми искусства, и их психика компенсирует ее. Произведение искусства рождается из личной вовлеченности и создается с помощью собственных способностей, но одновременно является выражением безличного, созидательного процесса, реализующегося через художника. Подобно тому как Юнг видел саморегуляцию через творчество в отдельной личности, он также видел возможности духовной саморегуляции в жизни целого общества.
Я привожу здесь эти пассажи о созидательном по двум причинам: во-первых, они ярко иллюстрируют, как, по представлению Юнга, разворачиваются архетипические процессы; во-вторых, здесь четко прослеживается связь между архетипом и коллективным бессознательным, с одной стороны, и творческим началом — с другой: «…архетип — это действующее лицо, будь то демон, человек или событие, которые всякий раз появляются в историях там, где есть место для полета фантазии»[63].
То, что Юнг демонстрирует на примере художественного произведения, справедливо и для процесса индивидуации[64]. И в нем архетипические образы пробуждаются, существуют в воображении индивида, которому необходимо их обозначить для себя и осмыслить в собственной жизни. Тогда возможно переживание смысла.
Концепция архетипов и комплексов связана с фантазией, воображением и в конечном счете побуждением к творчеству. Поэтому неудивительно, что для Юнга одной из целей терапии является обретение творческой установки. В юнгианской психотерапии именно творческая установка — наряду с отношениями между психотерапевтом и пациентом и их взаимосвязью — рассматривается как центральный фактор, способствующий индивидуации.
Юнг убежден, что творческий принцип существует и пронизывает все сущее в мире. Человек — в котором он, конечно же, тоже есть и на физическом, и на духовном уровнях — должен быть к нему подключен. Тогда он будет проживать свою жизнь творчески, оставаясь в контакте с внутренними ресурсами и черпая силы для самовосстановления внутри себя.
Это утверждение справедливо не только для психотерапевтического процесса, но и для жизни каждого человека.
«Творческое начало живет и растет в человеке, подобно дереву в земле, из которой оно питается. Поэтому нам хорошо бы рассматривать творческий процесс как живое существо, привитое к душе человека»[65].
Сам созидательный импульс формирует личность. На своем семинаре «Так говорил Заратустра» Юнг афористично выразился: «In creation you are created» («Когда ты творишь, ты творишь себя»)[66]. В процессе творчества формируется и собственная личность. Поэтому, согласно Юнгу, абсолютно необходимо, чтобы каждый человек в процессе индивидуации осознал свой инстинкт творить, понимаемый как побуждение, не требующее сознательной мотивации, и неважно, насколько сильно он выражен.
Этому соответствует сформулированная Юнгом в 1929 году цель психотерапии: «Эффект, к которому я стремлюсь, — это создание такого психического состояния, при котором мой пациент начинает экспериментировать с собственным существом, где ничто уже не дано раз и навсегда и не высечено на камне, — состояния текучести, изменчивости и становления»[67].
Подобное определение цели психотерапевтической работы звучит вдохновляюще, но одновременно заставляет задуматься: возможно ли это на самом деле? Так представляется. Человеку следовало бы стать творческим, так как это означало бы, что он сможет лучше справляться с неминуемыми трудностями жизни. Быть творческим — значит противостоять застою, парализующим привычкам, когда «ничто не должно меняться»; это подвижность вместо окаменелости, которую можно также отождествить с покорностью судьбе.
Таково кардинально иное ощущение жизни! Одно дело — быть уверенным, что ничего никогда не изменится, и совсем другое — быть убежденным, что все может быть иначе, что у нас всегда есть варианты! Слово «текучесть» вызывает перед глазами образ воды: она заполняет углубления, обтекает камни и находит новые пути, когда это необходимо. Это и есть творческая установка, которая приходит на помощь, когда мы не знаем, как управлять собственной жизнью.
Основная идея и фундаментальный опыт аналитической психологии Юнга заключаются в том, что психика регулирует себя через творчество: она стремится из состояния дисбаланса вновь вернуться к равновесию и адаптироваться к требованиям внешнего и внутреннего миров. Этот творческий процесс разворачивается между бессознательным (архетипическими структурами и комплексами) и сознанием — в диалоге сознания с бессознательным.
Творческий потенциал развивается между двумя полюсами; это всегда диалог «Я» и Другого, противоположного, а следовательно, встреча с конструктивными противоречиями. Креативность — это общение: в новом слышны отголоски старого, и именно в резонансе между старым и новым, в промежутке между ними возникает Иное — развитие.
Юнг писал: «Когда мы говорим о творческом воображении, имеется в виду процесс, в ходе которого психическое содержание из сферы бессознательного проникает в сознание. Это озарение, то есть нечто такое, что никак нельзя сравнить со взвешенным, осознанным мыслительным процессом. Таким образом, бессознательное можно рассматривать как созидательный фактор, даже как смелого новатора, но вместе с тем оно и оплот консерватизма»[68]. Эти идеи оказывают большое влияние на психотерапевтическую практику. Благодаря творческой деятельности человеку удается установить связь между бессознательным и сознанием, а главное — использовать в сознательной жизни те смыслы, которые лежат в бессознательном и которых в сознательной жизни не хватает. Тем самым устраняются односторонности, которые, по мнению Юнга, могут вести к неврозам.
Далее Юнг уточнял: «Путь творчества — наилучший способ встретиться с бессознательным. Например, пофантазируйте и облачите свою фантазию в форму доступными вам средствами. Изображайте ее так, будто сами являетесь этой фантазией или ее частью, подобно тому как если бы вы представляли некую неизбежную жизненную ситуацию. Все трудности, с которыми вы сталкиваетесь в воображении, являются символическим выражением ваших психических трудностей. Справляясь с ними в своем воображении, вы преодолеваете их и в своей психике»[69]. Цитата датируется 1932 годом, то есть эти слова Юнг написал задолго до того, как были созданы все те формы психотерапии, которые сегодня работают с творческим началом в человеке: арт-терапия, музыкотерапия, терапия посредством визуализации, танцевальная терапия, терапия творческим самовыражением и т. д.
Мы воспринимаем мир через образы, сложенные из элементов, полученных от всех органов чувств. Но мы также можем реконструировать ситуации из памяти, то есть формировать представления изнутри наружу. «Образы производятся беспрерывно, пока мы бодрствуем, и это продолжается, даже когда мы спим, во снах. Можно сказать, образы — это валюта нашего разума», — говорил Дамасио[70], [71].
В связи с этим Юнг писал: «Воображение есть воспроизводящая или творческая деятельность разума вообще, а не особый дар. <…> Фантазия, в моем представлении, — непосредственное выражение психической жизнедеятельности, психической энергии, которая дана сознанию исключительно в форме образов или содержаний, подобно тому как физическая энергия проявляется в виде физического состояния, которое реально задействует органы чувств»[72].
С помощью воображения мы можем работать со своими внутренними конфликтами, со своими комплексами; в более широком смысле — со своими эмоциями, успокаивать или возбуждать себя — в зависимости от мыслей и фантазий. Кроме того, мы можем оживлять в своем воображении культурное наследие всего человечества — сказки, мифы, ритуалы, художественные произведения — и давать им оживлять нас. Мы входим с ними в резонанс и становимся по-своему творческими. Воображение человека — огромный ресурс. Именно поэтому его в той или иной форме используют почти во всех психотерапевтических направлениях. Как писал Юнг: «Всякая хорошая идея и каждый акт творчества порождаются воображением…»[73] К сожалению, плохие идеи тоже порождаются нашим воображением. По мнению Юнга, в нем же скрывается самое ценное в человеке. Но чтобы извлечь эту ценность, воображение необходимо развивать[74].
Как же развить в себе воображение? Способность к воображению дана человеку от рождения, но может быть в разной степени развита, если ее стимулировать. Пассивные фантазии возникают сами собой — в виде снов, грез или мечтаний[75]. Активную фантазию Юнг называет интуицией, понимая под интуицией установку на восприятие бессознательного содержания[76]. При этом речь идет о том, чтобы следить даже за слабо выраженными импульсами, намеками на чувства и пытаться устанавливать между ними связи. У высоко творческих людей, как уже говорилось, происходит спонтанная активизация бессознательного. В психотерапии мы можем активизировать бессознательное. Если ни сны, ни свободно возникающие фантазии не появляются, то, по словам Юнга, приходится прибегать к «искусственной помощи». Она состоит в том, что в качестве отправной точки используется аффективное состояние, ведь, согласно принципу саморегуляции психики, именно в этом аффективном расстройстве заложена энергия, которая могла бы помочь страдающему человеку привести свою жизнь в порядок. Человек погружается в это настроение и записывает все возникающие фантазии и ассоциации или оформляет их каким-либо иным образом. Такой подход, лежащий в основе почти всех методик, применяемых в юнгианской психотерапии, берет начало в опыте самого Юнга, описанном в его автобиографии «Воспоминания, сновидения, размышления»[77]. Он рассказывает, как справился с ситуацией, которая эмоционально сильно его беспокоила: «По мере того как мне удавалось переводить эмоции в образы, то есть находить подходящие, внутри наступало успокоение… Мой эксперимент дал мне понимание, насколько полезно с терапевтической точки зрения осознавать образы, скрытые за эмоциями»[78].
Таким образом, внимание и интерес направляются на бессознательное: человек ожидает увидеть некоторый сон, инсайт, фантазию на определенную тему. Это требует времени и внимательности. Если анализируемый не умеет сам проявлять интерес к своим внутренним процессам, то поначалу аналитик делает это за него, постепенно пробуждая в анализируемом желание прислушиваться к себе[79]. В первую очередь в анализе приходится иметь дело с пугающими фантазиями, связанными с комплексами.
Активное оживление фантазирования происходит и тогда, когда в анализе работают с тем, что человеку больше всего по душе и к чему у него уже есть интерес. Люди, в принципе, обладают естественной склонностью к развитию воображения, потому что это доставляет удовольствие. Мы вдохновляемся творчеством других людей, других культур — преобразуем его и сами что-то создаем.
В воображении у нас больше свободы, чем в жизни: мы можем преодолевать границы времени и пространства. Что можно перенести в повседневность из мира, где совсем другие, почти неограниченные возможности? По крайней мере, в воображении человек способен представить, что все может быть иначе, даже лучше, чем в действительности.
Мы узнаем, что не беззащитны перед жизнью, другими людьми и даже перед собой — а значит, способны что-то изменить. Для этого нам нужно довериться собственному воображению и решить проблему творчески. С его помощью можно, например, создавать сценарии, образы и проекты другого себя, модели отношений. Вместо «это невозможно» у нас появляются варианты. Некоторые из них затем обязательно стоит воплотить в жизнь, иначе процветать мы будем только в фантазиях, но в реальности не испытаем, что можем что-то поменять, что способны на действие, а ведь именно это чувство собственной состоятельности лежит в основе здорового самоуважения. Воображение останется нашим ресурсом даже в трудные времена: если наша внешняя жизнь сильно ограничена, есть внутренние образы, воспоминания и способность воображать (раз уж она нам дана).
Под термином «активное воображение» Юнг поначалу понимал любое формирование символа: будь то его визуализация, изображение на картине, в скульптуре или в форме выразительного танца. Со временем под «активным воображением» всё чаще стали понимать развитие фантазийного образа в состоянии бодрствования и сознательное взаимодействие с ним.
Юнг впервые упоминает активное воображение в 1916 году в своем эссе «Трансцендентная функция»[80]. И пускай он еще не использует сам термин, однако говорит о том, что при отключении критического мышления возникают фантазии в виде внутренних образов или слов, которые необходимо облачать в какую-то форму. В письме 1947 года Юнг подробно объясняет, что понимает под активным воображением: «Во время активного воображения важно, чтобы вы начали с какого-нибудь образа. <…> Внимательно наблюдайте, как он развивается или меняется. Избегайте всякой попытки навязать ему определенную форму; просто ничего не делайте, кроме как наблюдайте, какие превращения происходят сами собой. Каждый психический образ, за которым вы наблюдаете таким образом, рано или поздно изменится благодаря спонтанной ассоциации, ведущей к небольшой трансформации образа. Нужно тщательно избегать нетерпеливых скачков с одной темы на другую. Придерживайтесь одного выбранного вами образа и ждите, пока он сам не начнет меняться. Все эти превращения вы должны внимательно наблюдать, и в конце концов вам придется войти в этот образ: если в фантазии появится фигура, которая что-то говорит, то и вы говорите то, что вам нужно сказать, и слушайте то, что вам отвечают. Таким образом, вы не только сможете анализировать свое бессознательное, но и дадите бессознательному шанс проанализировать вас. Так вы постепенно создадите единство сознания и бессознательного, без которого индивидуация вообще невозможна»[81].
Из этого описания активного воображения ясно, что здесь задействуются восприятие внутреннего образа и вербализованное в диалоге взаимодействие с внутренними фигурами. Очевидно также, что модель символообразования, описанная Юнгом, служит теоретической базой для активного воображения: бессознательное проявляет себя и должно быть услышано. В диалоге с сознательным «Я», с сознательной установкой обе стороны трансформируются — из чего возникают измененные или новые символы, являющиеся маркерами процесса индивидуации.
Насколько активное воображение для Юнга связано с индивидуацией и его идеей о необходимости соединения бессознательного и сознания, показывает следующая цитата: «Нужно именно самому входить в фантазию и заставлять персонажей этой фантазии отвечать на вопросы. Только так бессознательное интегрируется в сознание — посредством диалектического процесса, то есть диалога между вами и бессознательными фигурами. То, что происходит в фантазии, должно происходить с вами. Нельзя позволять какому-либо персонажу фантазии замещать вас. Вы должны сохранять свое “Я” и лишь модифицировать его под влиянием бессознательного, так как и последнее имеет свои права, но его попытки подавлять ваше “Я” и ассимилировать должны пресекаться»[82].
Юнг рекомендовал работу с активным воображением, чтобы к концу анализа человек стал независимым от своего аналитика и научился самостоятельно работать с бессознательным, особенно в ситуациях сильных аффектов[83].