Бойцы побежали с носилками. Раненых доставляли в госпиталь, размещенный в бывшей церкви. Великополье находилось в лесном краю Смоленщины, в стороне от больших дорог. Еще в январе, как только начал приземляться советский десант и подошли на подмогу конники генерала Белова, местные жители подняли восстание против оккупантов. И теперь к западу от села начинался «Дорогобужский партизанский край». А к югу находилась зона контроля партизанского полка майора Жабо.

В середине XIX века Великополье было достаточно крупным селением, имевшим больше трех десятков дворов и больше трех сотен жителей. Перед революцией в селе действовали две каменные церкви, школа, мельница, торговые лавки. Весной и летом проходили ярмарки. Рядом с Великопольем имелся даже винокуренный завод. В двадцатые годы село вошло в состав Знаменского района. А в 1930 году там организовали колхоз «Новая жизнь». И многие партизаны отряда Морозова были тружениками этого хозяйства. Обе церкви, которые имелись в Великополье, Успения Пресвятой Богородицы и Николая Чудотворца, использовались не по назначению. В одной разместился госпиталь, а во второй — склад.

Когда-то храм Успения Пресвятой Богородицы считался центром культурной жизни села. По выходным сельчане собирались сюда на молитву. Церковь гордо возвышалась над деревянными домишками сельчан белеными каменными стенами, голубым куполом и высокой трехъярусной колокольней. Теперь же купол зиял проломом от немецкого снаряда, стены почернели от копоти, штукатурка осыпалась, а вместо икон на алтарной стене висела карта района и агитационные плакаты. Иконостас разобрали на дрова еще осенью, когда ударили первые морозы. Святое место стало мирским. Война не щадила ничего.

Клавдия вошла в церковь следом за носилками, которые несли бойцы ее отряда и партизаны. Внутри пахло карболкой, йодом и чем-то еще — тяжелым, сладковатым, от чего перехватывало дыхание. Запах крови и ее пятна на мозаичном полу. Повсюду лежали раненые, тепло для которых кое-как создавали печки-буржуйки, поставленные в углах просторного церковного зала.

Ловец тоже пошел к церкви. Он сказал всем, что желает убедиться лично, что раненым из отряда окажут всю необходимую медицинскую помощь. Надо было проведать и тех, кого доставили в госпиталь сразу после ночного боя возле Свиридово.

Но, на самом деле, помимо этого, он хотел повидаться с Клавдией, спросить, как она держится на ногах после бессонной ночи, предложить ей отдохнуть. А то про себя она, похоже, напрочь забыла. Просто какая-то двужильная женщина! Попаданец поражался ее выносливости: и на лыжах она шла вместе с мужчинами ночь напролет, и раненым под пулями в бою помогала так проворно, словно и не устала совсем. И вот теперь опять после бомбежки, не отдохнув толком, не поспав, она снова на ногах выполняет свой медицинский долг…

Оставив Рекса снаружи, Ловец вошел в госпиталь. Внутри бывшей церкви работали два врача, два фельдшера и медсестры. Операционную устроили в алтаре за загородкой. Навстречу новоприбывшим выскочила старшая медсестра. Ловец узнал ее и замер. Та самая Полина, с которой он познакомился еще на передовой возле деревни Иваники и которую он потом освободил из немецкого плена! Тихая и спокойная, с задумчивыми глазами, в которых читалась глубокая, выстраданная мудрость.

Полина оставалась там, в лесной партизанской базе в Поречной при лазарете, когда Ловец уходил на задание. Она уверяла его, что будет ждать. Но он так и не вернулся в Поречную. Не потому, что не хотел, а оттого, что обстоятельства не позволили. За это время Полина похудела, скулы заострились, глаза стали жестче, решительнее. Исчезла та мягкая, почти домашняя улыбка — теперь ее сменила холодная деловая собранность.

— Товарищ военврач третьего ранга! — обратилась она к своему начальнику, увидев прибывших носильщиков с ранеными, а с ними целую делегацию санинструкторов. — Доставили раненых после бомбежки. Куда прикажете размещать?

— Здравствуй, Полина, — тихо сказал Ловец.

Она вздрогнула. Повернулась. Ее взгляд — сначала удивленный, потом радостный, потом — странный, какой-то отстраненный. Будто она увидела призрака, которого ждала, но уже перестала надеяться.

— Коля, — выдохнула она. — Ты живой!

— Живой, — ответил Ловец, улыбнувшись. — Как видишь.

Она сделала шаг к нему, обняла, потом тут же отстранилась, сделав шаг назад, словно испугавшись чего-то.

— Я думала, ты не вернешься, — сказала она тихо. — Там, в Поречной, когда вы ушли, я ждала. А потом пришли немцы. Был жестокий бой.

— Но ты выжила. И это главное, — сказал Ловец.

— Жабо нас вытащил, — поведала Полина. — Его партизаны вовремя подоспели вместе с ним, перебили немцев, прорвали окружение, вывезли раненых и персонал партизанского госпиталя. С тех пор я здесь.

— Она, товарищ майор, у меня главная медсестра по госпиталю, — сказал Ловцу военврач третьего ранга, пожилой лысоватый человек с седыми усами, который явился на зов Полины, чтобы определиться с ранеными. — Толковый она медик. Организатор. Строгая, требовательная, аккуратная. Дисциплину среди нашей партизанщины навела. Не то что раньше!

— Да, я изменилась, стала собраннее, — кивнула Полина, глядя на Ловца. В ее голосе не было вопроса — была констатация факта. — Война меняет всех.

Ловец молчал. Что тут скажешь? Она действительно изменилась. И не только внешне. Исчезла та прежняя мягкая, домашняя, ждущая женщина. Перед ним стояла военная медсестра, живущая потребностями раненых, привыкшая нести ответственность за жизнь и здоровье военнослужащих. Впрочем, точно так же, как и Клавдия.

— Я рад, что ты нашла это место после Поречной, — сказал он наконец.

— Я не искала. Так вышло. Меня сюда назначили, — Полина посмотрела на него долгим взглядом, в ее глазах мелькнуло что-то — может быть, боль, может быть, сожаление, может быть, надежда, которую она уже похоронила.

— А ты? — спросила она. — Я слышала о твоем прорыве, что ты спас генерала Ефремова с его армией.

— Да, тяжелый был прорыв. Но ничего, я пока цел, — ответил Ловец.

Тут вмешалась Клавдия — раскрасневшаяся после быстрой ходьбы по морозу с санитарной сумкой через плечо. За ней стояли Маша и Валя, тоже запыхавшиеся, но бодрые.

— Товарищ майор, — обратилась Клавдия к Ловцу, не глядя на Полину. — Давайте пока с ранеными разберемся, а разговоры потом разговаривать будем. Одного из раненых нужно срочно оперировать, — она повернулась к Полине, — У вас на операционном столе место есть?

Полина скрестила руки на груди.

— Есть. Но хирурги сами выбирают очередность операций. У нас своих раненых — полсотни. И каждый день новые поступают после боев и бомбежек. Уже не знаем, куда класть. А тут еще и вы своих привезли…

— Надеюсь, для наших место найдется? — спросила Клавдия, уставившись на Полину тяжелым взглядом.

Женщины смотрели друг на друга, решая, вроде бы, сугубо медицинский вопрос с размещением раненых. На самом деле обе бросали взгляды на Ловца. В воздухе повисла их плохо скрываемая ревность. Даже раненые чувствовали, казалось, как наэлектризовался воздух, перестав стонать на какое-то время. Ловец молчал, переводил взгляд с Клавдии на Полину и обратно. Пожилой военный врач тоже ничего не сказал, просто пошел осматривать новоприбывших пациентов.

— У нас не партизаны, а особый отряд НКВД, и наших раненых вы обязаны разместить первыми, — сказала наконец Клавдия. — Они прорывались к вам сюда сквозь фронт.

— А партизаны, что же, не заслужили, значит, медпомощь? — спросила Полина. — Они воюют здесь, в тылу у немцев без сна, без отдыха долгими месяцами. Без нормальных лекарств, без бинтов. Ты хоть представляешь, каково это?

— Представляю, — ответила Клавдия. — Я сама в окружении была. Тоже без бинтов и без лекарств.

— Товарищи медсестры! — сказал военврач. — Давайте не обсуждать, а дело делать.

Полина хотела что-то ответить Клавдии, но поджала губы. Потом кивнула. Клавдия посмотрела на Ловца. В ее взгляде читался вопрос — без слов, но очень понятный: «Кого же из нас ты все-таки выберешь, Коля?»

— Сюда, — Полина указала на импровизированные операционные столы — два крепких деревянных щита, положенных на козлы, застеленные окровавленными простынями. — Кладите сюда.

— Осторожнее, черт возьми! У него живот разворочен! — воскликнул военврач.

Партизаны осторожно, как могли, выгрузили раненого из носилок на импровизированный операционный стол. Раненый застонал, открыл мутные глаза.

— Воды… — прошептал он. — Пить…

— Нельзя, — отрезала Полина. — Перед операцией нельзя. Терпи.

Чтобы не мешать медикам, Ловец вышел на воздух. А внутри обе женщины, имеющие на него виды, смотрели друг на друга с плохо скрываемой ненавистью. Снова между ними повисла напряженная тишина.

— Хватит, — сказала подошедшая Валя. — У нас общее дело. Спорить будете после войны.

— После войны, — Полина усмехнулась, не сводя глаз с Клавдии. — Если мы доживем.

— Доживем, — ответила Клавдия. — Я — точно. У меня есть ради кого.

Полина прищурилась.

— Ты о Ловце?

— А хотя бы и о нем, — Клавдия не отвела взгляда. — Он мой командир. Я боец его отряда. И это все, что тебя касается.

— Пусть так, — тихо сказала Полина, словно бы смирившись.

Она развернулась и ушла помогать к операционному столу, где второй госпитальный военврач, — хирург помоложе, — уже начал обрабатывать рану партизану с развороченным животом, копаясь руками в его кишках.

Маша посмотрела на Клавдию.

— Клава, ты чего с ней так? Она же помочь хочет.

— Помочь, — Клавдия сверкнула глазами. — Знаю я, как она хочет помочь. Она хочет, чтобы я ушла. Чтобы я оставила Ловца ей.

— А ты? — тихо спросила Валя.

— А я — не уйду, — ответила Клавдия. — Я сказала ему еще в Воскресенске. Я не отступлю. Если он выбрал меня — я буду с ним до конца.

— А если он не выбрал? — спросила Маша.

Клавдия посмотрела на нее. В глазах блеснули слезы — первый раз за все время, что Маша и Валя ее знали.

— Тогда я сама сделаю выбор, — сказала она. — Потому что я так решила.

* * *

В штабной избе Жабо собрал совещание.

— Обстановка непростая, — сказал он, глядя на Ловца, Липшица и капитана Кравченко из штаба десантников. — После бомбежки у нас потери.

— Это только начало, — сказал Кравченко. — Погода установилась. Теперь немцы будут бомбить каждый день. Аэродромы у них рядом под Вязьмой. А у нас здесь ни одной зенитки.

Невысокий, коренастый, с усталыми глазами и твердой челюстью, Тарас Кравченко выглядел так, будто не спал несколько суток. Скорее всего, так и было.

— Почему же у вас совсем нету зениток? — удивился Липшиц.

— Есть несколько штук. Но все они стянуты к новому аэродрому под Лоховым и к штабу в Прасковке, — ответил Жабо. — Там сейчас наши основные силы. А здесь, в Великополье, — так, прикрытие.

— Неважное прикрытие, раз прикрывать нечем от атак с воздуха, — заметил Липшиц.

— Выходит, что так, — кивнул Кравченко.

— Значит, нам нужно побыстрее двигаться дальше, — сказал Ловец. — Чем дольше мы здесь задержимся, тем больше потерь понесем от авиации без всякого толку. Сегодня же к вечеру будем готовы к новому переходу. Я поведу отряд к десантникам Казанкина…

Он хотел добавить что-то еще, но дверь избы отворилась, и на пороге появился Смирнов. Лицо его было напряженным.

— Товарищ майор, — сказал он. — Немец очнулся. Тот самый, которого Рекс покусал. Эсэсовец Ганс. Вы просили его покараулить, пока не придет в себя. Потом доставить на допрос.

Ловец сказал:

— Ладно, давай сюда военнопленного. Прямо сейчас и допросим.

— Какой из него военнопленный? — усмехнулся Жабо. — Он — эсэсовец. Они в плен не сдаются. Да и мы таких в плен не берем. Сразу в расход пускаем.

— А этот сдался, — сказал Ловец. — Его мой пес покусал, кисть правой руки прокусил. Немец орал, истекал кровью. Перевязала его Клавдия по доброте душевной. И он больше не сопротивлялся. Сознание потерял от кровопотери.

— Главное, чтобы немец был разговорчивый, — заметил Липшиц. — Давайте его сюда. Я немецкий знаю. На идиш похож. Еще в детстве в гимназии изучал. Послушаем, что скажет гитлеровец.

Ганса привели автоматчики Смирнова минут через пять. Он сидел на табуретке у стены, прижимая к груди забинтованную правую руку, на которой все еще через бинты проступала кровь. Рекс, увидев немца, оскалился, зарычал — негромко, но страшно. И Ловцу пришлось приказать ему лежать. Впрочем, пес послушно улегся, не спуская глаз с немца. А тот побледнел еще больше. Глаза расширились, дыхание участилось. Он явно боялся овчарку, которая его покусала. Форма, которая оказалась под маскхалатом и под шинелью, — черный мундир с эсэсовскими молниями на петлицах, — не оставляла сомнений в его принадлежности.

— Битте… — прошептал он по-немецки. — Уберите… эту тварь…

— Не тварь, а боевой товарищ, — сказал Липшиц тоже по-немецки, начиная допрос. — Рекс — наш служебный десантный пес. И он тебя запомнил. На всю жизнь.

Ганс сглотнул, пробормотал:

— Я требую соблюдать Женевскую конвенцию об обращении с военнопленными 1929 года. Я военнопленный…

— Ты — эсэсовец, — перебил немца Липшиц. — Мы знаем, что такие, как ты, убивают женщин, детей и стариков, жгут деревни, вешают партизан, пытают комиссаров и евреев. Так что не надо вспоминать про Женевскую конвенцию. Это не поможет.

Ганс замолчал. Глаза его бегали — по стенам, по потолку, по лицам. Он искал выход. Не находил.

— А что поможет? — спросил он.

— Рассказывай, — сказал Липшиц. — Кто ты, откуда, какое задание выполнял, где ваше расположение, какие планы у вашего командования. Если честно расскажешь все, что знаешь, то мы подумаем о твоей судьбе.

— Я ничего не знаю. Я простой солдат, — начал Ганс, но Рекс снова слегка рыкнул, и эсэсовец пробормотал:

— Хорошо. Я буду говорить… — Меня зовут Ганс Шульц. Шарфюрер, то есть, командир отделения отряда особого назначения.

— Какого отряда? — уточнил Липшиц.

— Зондеркоманда «Штайн-2». Нас перебросили сюда из-под Минска три дня назад. Для борьбы с партизанами.

— Для борьбы? — усмехнулся Липшиц. — Или для карательных акций?

Ганс опустил глаза.

— Мы получили задание очистить лесной массив к югу от деревень Свиридово и Андрияки. Нам сказали, что там скрываются партизанские группы. Нам сказали, что партизаны не подчиняются правилам ведения войны. Что они убивают пленных.

— А вы? — спросил Липшиц. — Разве вы не убиваете пленных?

Ганс молчал.

— Я спрашиваю! — голос комиссара стал жестким, металлическим. — Вы убиваете пленных? Но я и так знаю точно ответ.

— Есть приказ, — выдавил Ганс. — Командир нашей зондеркоманды гауптштурмфюрер Альфред Зибер приказал не брать пленных. Партизан, комиссаров и советских десантников — расстреливать на месте. Зибер просто сумасшедший фанатик. Он служил в концлагерях. Потом его перевели сюда на восточный фронт для борьбы с партизанами. Он все время говорил, что мы должны очистить эту землю от всех недочеловеков, от славянских и еврейских.

Липшиц перевел другим командирам слова немца. И в помещении повисла тяжелая тишина. Только Рекс опять рыкнул зло.

— И много вы уже расстреляли? — спросил Липшиц.

— Не знаю. Я никого не расстреливал, просто вел свое отделение на подмогу к остальным, когда на меня напала ваша собака, — немец покосился на Рекса, делая несчастный вид. — Я думал, эта псина меня убьет! Она вцепилась мне в руку так, что я не мог выстрелить…

— Рекс умный, — сказал Липшиц. — Он чувствует, кто враг, кто свой.

— Но я сдался. Я не стрелял, — промямлил немец.

— Ты не успел, — усмехнулся Липшиц.

Ганс замолчал. Потом тихо спросил:

— Что теперь со мной будет?

— Будет трибунал, — ответил Липшиц. — Будут свидетели. И будет приговор.

— Расстрел? — Ганс побледнел.

— А ты хотел орден, Ганс? — спросил Липшиц. — За то, что убивал наших людей? За то, что пытал комиссаров и евреев? Ты ответишь по закону военного времени.

Ганс закрыл лицо руками. Плечи его тряслись — то ли от холода, то ли от страха.

Липшиц перевел все его показания остальным. Майор Жабо поднялся и сказал:

— Прикажу посадить его под усиленную охрану. Эсэсовец нужен мне живым. Он еще много всего не сказал. Дурачком прикидывается. Ничего. Его разговорят в подвале мои специалисты.