Позавтракав, Ловец вышел на крыльцо. Утреннее небо над Великопольем выдалось ясным. После нескольких дней метелей и низкой облачности небо наконец-то по-настоящему прояснилось — высокое, бледно-голубое, с редкими перистыми облаками, которые красиво тянулись с запада на восток над горизонтом. Солнце поднималось из-за леса, окрашивая снег в розоватые тона, искрясь на каждом сугробе, на каждой ветке, покрытой инеем.

Ловец стоял на крыльце штабной избы, щурясь после полумрака от непривычно яркого света. Рекс сидел рядом, подставив морду первым теплым лучам весны. Пес жмурился от удовольствия — после ночных морозов это мартовское утро казалось ему настоящим подарком. Зима ослабила свою холодную хватку, и природа начинала просыпаться. Пока еще медленно, со звуков первой капели, но уже необратимо.

— Хороший будет день, — сказал подошедший Смирнов, зевая и протирая глаза после бессонной ночи. — Давно такого не было.

— Даже слишком хороший, — ответил Ловец, не отрывая взгляда от неба. — А для нас хорошая погода — плохая примета.

Смирнов посмотрел на него, потом на чистое небо.

— Думаете, немецкие самолеты налетят, товарищ командир?

— Я не думаю, я знаю, — Ловец повернулся к нему. — Передай приказ: усилить наблюдение за воздухом. Маскировку проверить. Следы на снегу припорошить. И предупредить партизан — у них тут порядки вольные, а «юнкерсы» спрашивать будут строго. Вон, следов слишком много натоптали. Увидят сверху немецкие летчики, они, сволочи, глазастые.

— Есть, — Смирнов козырнул и пошел выполнять.

* * *

Великополье просыпалось. Партизанский лагерь на окраине села занимался обычными делами, жил своей размеренной жизнью военной поры. Кто-то чистил оружие, кто-то таскал дрова к землянкам, кто-то разводил костры под маскировочными сетями — варить кашу на завтрак. Дым тянулся низко, стелился по земле, чтобы не демаскировать расположение. Вот только, опытные немецкие летчики все равно могут заметить.

Липшиц сидел у партизанского блиндажа, устроенного под руинами одной из деревенских изб, разрушенных прошлыми бомбежками. Привалившись спиной к бревенчатой стене, он что-то писал. На коленях — раскрытый блокнот, в руке — карандаш. Но писал не доносы. И не формуляры. Он просто любил все записывать.

Комиссар вел записи каждое свободное мгновение. И в это утро он сначала набросал короткие заметки о настроении бойцов, о выявленных недостатках за время перехода, о тех вопросах, что требуют внимания политотдела. Потом — письма. Не родным — их у него почти не осталось. Единственного сына убили немцы. Жена не выдержала этой утраты и умерла. У нее всю жизнь было слабое сердце.

Письма он писал мертвецам. Своим друзьям детства, которых не осталось, павшим на разных фронтах, — так, будто они могли эти письма прочитать. Он не отправлял их, конечно. Просто выплескивал на бумагу все, что не мог сказать вслух. Получался своеобразный дневник в письмах.

— Товарищ комиссар, — окликнул его Чодо, бесшумно появившийся из-за угла ближайшей избы. — Не спите?

— Нет, — Липшиц поднял голову, убрал блокнот. — Не сплю. Пишу.

— Хорошо, что не спите, — эвенк сел рядом, положив винтовку, с которой не разлучался, к себе на колени. — Плохое утро.

Липшиц спросил:

— Почему?

Чодо кивнул на небо, проговорил загадочно:

— Небо нам сегодня грозит кулаком. Я чувствую. Такое бывает перед бурей. Не снежной — железной.

Липшиц посмотрел вверх. Чистое небо. Весеннее солнце, начавшее уже немножечко пригревать. Редкие облачка у горизонта. Ничего не предвещало беды. Но он уже понял, что Чодо ошибается редко. Таежник каким-то образом чувствовал то, что не дано ощущать другим людям. Своим чутьем он чем-то напоминал пожилому комиссару умную собаку командира отряда, которая ночью очень выручила всех, вовремя учуяв мины.

— Пожалуй, ты прав, Баягиров. Вполне может случиться воздушный налет. Надо предупредить бойцов, — сказал он, вставая. — Пусть будут готовы.

— Уже, — ответил Чодо. — Я сказал Морозову. Он своих партизан в укрытия отправил.

Предусмотрительность таежника тоже удивляла комиссара. Но он все-таки спросил:

— А нашим сказал?

— В отряде Ловца — сами знают. — Эвенк усмехнулся. — Эти ребята, комиссар, не хуже зверей лесных опасность чуют.

Липшиц кивнул, сунул недописанное письмо в сумку-планшет, поправил ремень, проговорил:

— И все же пойду, пройдусь. Проверю.

— Идите, — сказал Чодо. — А я здесь посижу. Небо послушаю.

* * *

В избе, которую отвели под узел связи, Ветров возился с рацией, настраивая дальнюю связь. С Центром она была неустойчивой — мешали лес, расстояние, атмосферные помехи. Но сегодня при ясной погоде сигнал шел чище. И он переслал Угрюмову сообщение от Ловца, что до первой точки маршрута дошли благополучно, и встреча с Жабо состоялась.

Ковалев собрал разведчиков.

— Задача для вас: наблюдение за воздухом, — говорил он, глядя на своих бойцов — чернявого, рыжего и еще троих, таких же обветренных и опытных в разведке, вооруженных биноклями. — Как только увидите немецкие самолеты — подавайте сигналы свистом. Свистки у вас есть. Не дожидайтесь, пока подлетят и бомбить начнут. Сразу предупреждайте об их появлении на горизонте, чтобы в лагере все укрыться успели.

Разведчики переглянулись. Чернявый сплюнул.

— Люблю я такое солнечное утро, — сказал он. — Бодрит.

— Помолчи, Гаспарян, — одернул его Ковалев. — По местам!

Панасюк со своими пулеметчиками расположился на северной окраине села. Пулеметный взвод занимался тем, что расставлял пулеметы на треногах. Определяли сектора огня, маскировали сетками, проверяли боепитание.

— Товарищ старшина, — спросил молодой боец, тот самый Семенов с раненой левой рукой на перевязи, не пожелавший оставаться в госпитале, — а немцы точно прилетят?

— Не знаю, — ответил Панасюк, не оборачиваясь. — Но лучше быть готовым, чем не быть.

Семенов снова спросил:

— А мы их всех собьем из пулеметов?

— Если очень повезет, то, может, один какой-нибудь, — Панасюк усмехнулся. — Ты, Семенов, кино пересмотрел. Из пулемета самолет сбить — это не так просто. Нужно попасть в мотор, в пилота или в бензобак. А они на скорости пролетают — трудно прицелиться. Да если еще и высоко, то и стрелять бесполезно. Пустая трата патронов.

— А зачем же мы тогда здесь стоим? — не унимался раненый.

Панасюк объяснил:

— А затем, что если они на бреющем пойдут — вот тут мы их из пулеметов и встретим. Если и не собьем, то заставим выше подняться. А выше — им бомбить труднее, точность теряется. Понял?

— Понял, — кивнул Семенов.

— То-то. Иди лучше к санитаркам. А нам не мешай. От тебя все равно толку нет. С одной рукой, считай, калека, пока не выздоровеешь.

* * *

Гул моторов над лесом послышался неожиданно. Сначала далекий, едва различимый, как грозовой раскат где-то за горизонтом. Потом — нарастающий, тяжелый, неумолимый. Кто-то из партизан крикнул «Воздух!», но крик утонул в свисте наблюдателей, которых расставил Ковалев.

— Самолеты! — заорал Ковалев. — Ложись!

Немецкие бомбардировщики шли с запада. Три, пять, семь — Ловец насчитал девять машин. Двухмоторные «Юнкерсы-88» с характерными прозрачными полусферами кабин спереди, с обтекаемыми фюзеляжами и черными крестами на крыльях. Шли низко, почти над самыми верхушками сосен.

— В укрытия! — крикнул майор Жабо, выскакивая из штабной избы. — Все в укрытия!

Первые бомбы упали на окраине села, где стояли партизанские кухни. Взрыв — огонь, дым, комья мерзлой земли, перемешанные со снегом, с заготовленными дровами и с солдатской кашей, взлетели в небо. Второй взрыв — ближе, у землянок. Третий — у леса, где маскировались пулеметчики Панасюка.

— Панасюк! — крикнул Ловец, падая на землю. — Целы?

— Пока да! — донеслось из-за дыма. — Но если так дальше пойдет — не ручаюсь!

Пулеметчики открыли огонь, отогнав «Юнкерсы», но они развернулись, заходя на второй круг. Теперь они бомбили методично, заходили с разных сторон, чтобы накрыть всю территорию лагеря на окраине Великополья.

Ловец прижался к земле, чувствуя, как взрывная волна сотрясает воздух. Рекс затаился рядом. Пес вжал голову в снег, но не скулил, не пытался бежать, лишь внимательно смотрел на хозяина.

«Смерть сверху, вожак, — передалась Ловцу мысль от овчарки. — Надо прятаться».

«Лежи, дружище, — мысленно ответил Ловец. — Лежи и не вставай. Так безопаснее».

* * *

Бомбежка, казалось, длилась бесконечно долго, хотя на самом деле прошло не больше пятнадцати минут. «Юнкерсы» отбомбились, развернулись и ушли на запад, оставив за собой дымящиеся воронки, разрушенные землянки и стоны раненых. Ни один самолет сбить не удалось.

— Отбой! — крикнул Жабо, поднимаясь из траншеи возле штаба. — Все к раненым! Медиков сюда!

Лагерь ожил. Партизаны вылезали из щелей. Они отряхивались, оглядывались по сторонам. Кто-то бежал к раненым, а кто-то просто стоял столбом, словно не в силах поверить, что остался жив.

Ловец тоже поднялся, Рекс рядом с ним отряхнулся, разбрасывая подтаявший снег, прилипший к шерсти.

— Смирнов! — крикнул Ловец. — Какие потери?

— Пока неизвестно, считаем, — ответил Смирнов, подбегая. — Но раненых много. Нужны медики.

— Медики уже там, — сказал Ловец, кивнув в сторону, где Клавдия с Машей и Валей уже разворачивали бинты возле раненых, которые громко стонали.

Клавдия работала так быстро, как только могла. Вокруг — крики, стоны, кровь на снегу. Раненые лежали прямо на земле, кто-то матерился, а кто-то молчал, глядя в небо остановившимися глазами.

— Валя! — крикнула она, разрывая пакет с бинтами. — Жгут! Быстро! У него артерия!

Валя, чернявая, остроглазая, не растерялась. Схватила жгут, наложила выше раны, затянула сильно.

— Маша, ко мне! — крикнула Клавдия. — Осколочное в грудь!

Маша подбежала, круглолицая, с русой косой, выбившейся из-под шапки. Она уже привыкла — после боя под Свиридово, после перехода, после всего, что было.

— Клава, у него дыхание нормальное. Не проникающее ранение…

— Значит осколок неглубоко, легкое не задето! — Клавдия быстро разрезала гимнастерку медицинскими ножницами, осмотрела рану. — Этот оклемается быстро. Осколок дальше ребра не пошел. Накладывай повязку потуже и отправляй в госпиталь.

— А он дойдет? — засомневалась Маша.

— Дойдет, если вы, девки, не будете ныть! — Клавдия выпрямилась, огляделась. — Еще раненые есть?

— Вон, у леса, — показала Маша. — Там еще трое. Один — тяжелый.

Клавдия побежала туда, проваливаясь в снег, не чувствуя холода, не чувствуя ни усталости, ни страха. Только работа. Спасение жизней. Она старалась все делать быстрее, чтобы крови из ран не успевало вытечь слишком много.

* * *

Чодо не пострадал. Он успел укрыться за большим валуном, когда началась бомбежка. Теперь он сидел на корточках возле раненого партизана, держа его за руку.

— Терпи, — говорил эвенк. — Терпи, брат. Шаманка сейчас придет. Она вылечит. Руки наложит.

— Кто? — прошептал партизан, бледный, с осколком, разворотившим живот.

— Клавдия, — ответил Чодо. — У нее руки — огонь. Она тебя спасет.

Партизан попытался улыбнуться, но не смог — только скривился от боли и прохрипел:

— А ты кто?

— Я — охотник, — Чодо покачал головой. — Я умею на немцев охотиться. Лечить не умею. А она — умеет лечить.

Он поднял голову, посмотрел в ту сторону, где Клавдия перевязывала другого раненого. И тот сразу пришел в себя, даже улыбнулся.

«Сильная шаманка, — подумал он. — Я не ошибся. Хорошая пара Ловцу».

* * *

Липшиц, отряхивая снег, вылез из траншеи, куда успел спуститься перед самым началом бомбежки.

— Все живы? — спросил он у бойцов, которые вылезали следом.

— Живы, товарищ комиссар, — ответил один из них. — А вы?

— Жив, — Липшиц поправил шапку-ушанку с красной звездой, осмотрелся. — Помогать надо. Много раненых.

Он пошел туда, где работали Клавдия и ее помощницы.

— Чем помочь? — спросил он.

— Носилками, — ответила Клава, не поднимая головы. — Дайте людей. Надо срочно переносить раненых в госпиталь. Там партизанские врачи ждут, уже готовятся к операциям.

— Сделаем, — кивнул Липшиц и дал команду. — Товарищи бойцы! Ко мне! Помогите относить носилки с ранеными в госпиталь!

* * *

Ковалев потерял одного разведчика. Осколок бомбы попал парню в голову, когда он бежал в укрытие с наблюдательного поста. Убило наповал.

— Эх, Сережа… — Ковалев стоял над телом, сжимая кулаки. — Ты же только вчера о своей невесте нам всем рассказывал у костра, как она тебя любит и ждет…

— Товарищ командир, — сказал Гаспарян, — мы его похороним. Потом. А сейчас надо остальных собирать. Может, кого еще зацепило из нашего разведвзвода?

— Собрать личный состав! — рявкнул Ковалев, но взял себя в руки, сбавил командирский тон. — Стройся. Провести перекличку.

Разведчики собирались молча, хмуро. Сергея Петрова любили — веселого, бесшабашного парня из Вологды, который всегда умел поднять настроение шуткой в самый трудный момент.

— За Серегу ответите, гады фашистские, — сказал рыжий, глядя на запад, куда улетели вражеские самолеты.

Ковалев положил руку ему на плечо и заглянул в глаза.

— Они ответят, — сказал он. — Обязательно.

* * *

Панасюк, чудом не пострадавший при бомбежке, ругался так, что снег, наверное, таял вокруг от его горячности.

— Какого хрена⁈ — орал он, размахивая руками. — Какого хрена у партизан нет нормальных зениток? День ясный, солнце светит, понятно, что немцы, мать их, бомбить прилетят! Где у них тут зенитки? И где их наблюдатели? Я только одного видел. Даже пулеметов своих на треноги не поставили!

— Товарищ старшина, — попытался успокоить его Семенов, который все еще ошивался рядом, придерживая свою раненую руку на перевязи, — ну, это же партизаны. Они почти все гражданские люди. Плохо в военном деле понимают.

— Если плохо понимают, то зачем в партизаны пошли? — Панасюк повернулся к нему. — А теперь из-за того, что их тут в деревне бомбят, и у нас раненые на ровном месте появились! Кого-то даже убило у разведчиков. И еще один, говорят, тяжелый!

Он замолчал, переводя дыхание.

— Ладно, — сказал он тише. — Готовьте пулеметы к следующему налету. Немцы могут повторить бомбежку.

* * *

Командир саперов лейтенант Горчаков осматривал в это время авиабомбу, которая не разорвалась, упав недалеко от штаба.

— Детонатор почему-то забыли прикрутить фрицы, — сказал он, показывая на небольшую воронку от удара, не от взрыва. — Наверное, какие-нибудь подпольщики саботаж устроили. Слышал я, что наших военнопленных немцы используют, чтобы бомбы к самолетам подвозить. Вот и не поставили детонатор, значит. А взрывчатка внутри осталась. Можно применить такой подарок с неба, как хороший фугас.

— А если бы эта бомба все-таки взорвалась? — спросил молодой сапер.

— Тогда бы здесь была воронка размером с дом, — ответил Горчаков. — А нас с тобой размазало по снегу.

Сапер побледнел.

— Не бойся, — усмехнулся Горчаков. — На войне умирать не страшнее, чем в других местах. От болезней и от старости еще хуже. Главное — умереть быстро, чтобы не мучиться. А то бывает иногда так с нашим братом сапером: руки и ноги взрывом оторвет, а голова остается целой. И потом ползай всю жизнь на брюхе обрубком.

* * *

Ловец обошел лагерь. Рекс бежал рядом.

— Потери уточнили? — спросил он у Смирнова.

— Трое убитых, — ответил тот. — Один из наших, Петров из разведвзвода, двое из партизан. Раненых — двенадцать. В основном, партизаны. Четверо тяжелых, остальные — легко. Из них только трое из здешних десантников.

Липшиц остановился у края воронки, посмотрел на запад, куда улетели самолеты противника, и начал вещать хорошо поставленным голосом, быстро собрав вокруг себя небольшой митинг:

— Запомните, товарищи бойцы! За каждого нашего, кто здесь погиб, немцы заплатят! Не сегодня, так завтра. Отомстим не мы, так другие. Но враги обязательно понесут наказание!

Чодо молчал. Он смотрел на пожилого комиссара и видел в его глазах ту же холодную решимость, что и в глазах Ловца.