Лес встретил их тишиной. Не той звенящей почти стерильной лесной тишиной мирного времени, когда слышен каждый скрип снега под лыжами, а особой — прифронтовой, напряженной, когда сама природа, кажется, замирает перед лицом смерти. Повсюду могла скрываться опасность. Немецкие сигнальные растяжки и противопехотные мины легко можно было не заметить под снегом. Дальше в чащу высокие разлапистые ели стояли стеной, увешанные снежными шапками. И казалось, что в этих дебрях не ступала нога человека. Но впечатление было обманчивым. Просто свежий снежок скрыл все прежние следы.

Линия фронта в этом месте еще не сформировалась. После недавних боев, — когда остатки 33-й армии Ефремова прорывались из окружения на восток, а в обратном направлении в те же места внезапно ворвалась 43-я армия Голубева, — немецкие силы на этом участке истощились до предела. Противник, привыкший к порядку и четким линиям обороны, вынужден был отступить, оставив опорные пункты в Сизово и Сафоново. Теперь ближайшие гарнизоны оккупантов находились к юго-западу от Хмельников — в Марфино и Маньшино, а на юго-востоке — в деревне Батлы, что стояла на перекрестке проселочных дорог у берега Угры.

Между этими опорными пунктами образовалась серая зона ничейной земли, где ни русские, ни немцы не чувствовали себя хозяевами. Именно здесь, по самой середине между вражескими гарнизонами, Ловец вел свой отряд. Сто десять человек двигались в ночи очень тихо. Лыжи скрипели едва слышно — бойцы натерли полозья специальной мазью, как их учили инструкторы. Белые маскхалаты сливались со снегом, лица закрывали белые вязаные маски балаклав с прорезями для глаз.

Ночь была морозной, градусов под двадцать. Наст будто звенел. Звезды, казалось, висели низко, почти касаясь макушек сосен. Каждый выдох превращался в облачко пара, которое тут же оседало инеем на одежде. Болото к востоку от Сизово миновали без происшествий. Хотя трясина и не замерзла, но снег лежал достаточно плотный. И лыжи не проваливались.

Ловец шел в голове колонны, Рекс — в нескольких шагах впереди. Пес был напряжен. Уши навострены, ноздри ловили каждый запах. Несколько раз он останавливался, поднимал голову, прислушивался, принюхивался — и снова бежал вперед.

Липшиц шел в середине колонны, и Ловец несколько раз оглядывался на него — не потому, что не доверял этому немолодому политработнику, а потому, что хотел убедиться: не ошибся ли в своих оценках. Но пока он держался молодцом. Лыжи под ним не сбивались с лыжни, дыхание было ровным — ни одышки, ни хрипа, которые выдали бы возраст или неопытность. Винтовка висела на груди, вещмешок за спиной — ремни подогнаны так, чтобы ничего не болталось при каждом шаге. Немолодой батальонный комиссар, которому скоро должно было исполниться 44 года, выглядел готовым к бою не хуже двадцатилетних десантников.

«Может, он не так уж и плох, хоть и староват? — подумал Ловец. — Может быть, не врет, что пластуном служил в молодости?»

Попаданец вспомнил все, что знал об этих бойцах царской армии. Попасть в пластуны было непросто. Ловец читал об этом в книгах по истории. Он знал, что пластуны — элита казачества, разведчики и диверсанты, не имевшие равных в искусстве скрытного передвижения по пересеченной местности и обученные меткой стрельбе.

Требования к кандидатам были суровыми даже по меркам остальных казаков, привыкших к тяготам походной жизни. Физическая сила — не столько та, которая позволяет поднимать тяжести ради спортивных достижений, а та, что дает возможность мышцам работать под нагрузкой без устали, идти на лыжах по целине десятки километров, неся за спиной до пуда снаряжения. Выносливость — не та, что показывает бегун на стадионе в спринтерском забеге, а, скорее, марафонская, та, что позволяет сутками не падать от усталости, обходиться без сна и горячей пищи, сохраняя ясность мысли и остроту глаза. Искусство маскировки и особая неприметность — умение использовать тень, растворяться в лесу, прятаться в сугробе или канаве. Умение замереть так, что даже зверь пройдет мимо, не почуяв человека. Способность лежать часами в снегу, в болотной жиже, в ледяной воде, не выдавая себя ни единым движением, ни единым шорохом.

К тому же, охотничьи навыки для пластунов считались самыми важными. В пластуны старались отбирать только потомственных охотников. Потому что обычным воинским умениям можно научить любого новобранца за несколько месяцев. Но тому, что впитал с молоком матери сын таежного промысловика — бесшумно передвигаться, находить правильную тропу в глухом лесу, читать следы, определять направление по положению мха на древесных стволах и по другим приметам, выживать в условиях, где обычный человек погиб бы за сутки, — этому нельзя научить быстро. Только за годы практики и опыта.

Система отбора в пластуны складывалась веками. Кандидатов выбирали «старики» — наиболее проверенные и подготовленные воины из казачества, ветераны, прошедшие не одну военную кампанию. Молодое пополнение старались брать из пластунских династий — семей, где и отец, и дед, и прадед были пластунами. Там особые «пластунские» знания и навыки передавались из поколения в поколение, превращаясь словно во вторую натуру представителей династии.

От пластуна требовалось большое терпение. Не та горячность, что свойственна многим казакам, а холодное, почти звериное спокойствие. Выдержка, хладнокровие, умение ждать. Часами, даже днями — пока цель не приблизится на верный выстрел. Лежать в камышах в болоте и не шевелиться. Сидеть в засаде на дереве, пока враги не пройдут прямо под тобой.

И, конечно, пластуны отлично владели искусством рукопашного боя, а также умели поражать цели в абсолютной темноте, ориентируясь только на звук. Пластунов тренировали стрелять в ночном лесу, определяя местоположение противника по хрусту веток, по шороху шагов, даже по дыханию. И они точно попадали. Впрочем, все это знал и умел сам Ловец, пройдя через суровую школу спецназа прежде, чем стать виртуозным снайпером и диверсантом. Потому в его представлении настоящий пластун должен ненамного уступать в боевой подготовке ему самому.

— Товарищ Епифанов, — тихо окликнул его Липшиц, поравнявшись.

Ловец обернулся, подумав про себя: «Легок на помине».

— Слышите? — спросил комиссар, кивнув в сторону направления их маршрута.

Ловец остановился, прислушался.

В дали за лесом снова стреляли, но звук был глухим, приглушенным расстоянием. Стрелки не то прощупывали оборону, не то просто палили для острастки.

— Слышу, — ответил Ловец, глядя на отсветы осветительных ракет, которые пускали где-то далеко. — Но нам эти звуки не угрожают. От нас не близко.

— Я не о том, — Липшиц покачал головой. — Тишина. Понимаете? Лес вокруг нас молчит.

Ловец всмотрелся и вслушался в темноту. И вдруг понял то, что хочет сказать ему комиссар. Действительно — лес молчал. Ни совы, ни филина, ни единого звука. Только ветер шуршал в вершинах деревьев, да слышалось поскрипывание лыж отряда.

— Зверье чует опасность, — сказал Липшиц. — Или немцев, или нас. А когда молчит — это хороший признак.

— Хороший? — переспросил Ловец.

— Для пластуна — да. Значит, мы идем правильно. Тихо. Никого пока не спугнули. Не распугали зверье, — Комиссар усмехнулся, и в этой усмешке впервые за всю дорогу не было ни горечи, ни обиды. Только спокойная, профессиональная уверенность. — Вы не смотрите, что я старый. Я лес знаю. С детства. Отец меня на охоту брал, когда мне семь лет было. В пластуны меня взяли за чутье. Командиры сказали: «У этого нюх, как у волка». В разведку кому-то надо было ходить, когда всех потомственных пластунов в части немцы перебили. Ну, меня и зачислили. В Империалистическую дело было.

Он замолчал, глядя в темноту, потом проговорил:

— Сейчас нужны те же навыки. Только немцы другие. Хитрее и злее. Но мы все преодолеем и победим.

Ловец кивнул. Слова комиссара прозвучали убедительно, не как бравада, а как уверенность в своих силах.

После чащи лес становился реже, между стволами в лунном свете проглядывала серая пелена заснеженного поля. Где-то там, за этой пеленой, лежала деревня Батлы — ближайший немецкий опорный пункт. Если верить разведке, там стояла рота пехоты, два пулеметных гнезда и минометная батарея. Неприятное соседство. Но пока немцы никак не проявляли себя. Наверное, спали.

Довольно быстро отряд оказался у развалин, оставшихся от села Васильевское. Кроме обугленных руин там ничего не осталось. И никто пока не организовал опорный пункт. Впрочем, понятно почему — место полностью простреливалось от соседних Маньшино с запада и от Батлы с востока. Но это днем. Ночью никто в эти руины не ходил. Место казалось совершенно заброшенным. И вскоре выяснилась причина.

Рекс, бежавший впереди, внезапно встал в стойку, обернулся, взглянул в глаза хозяину при свете луны. И Ловец снова услышал мысли пса:

«Дальше — опасность. Чую запах взрывчатки».

«Мины под снегом. Обходи осторожно», — мысленно ответил Ловец.

Он отдал приказ отряду остановиться, предупредив, что перед ними минное поле. И лыжники застыли, напряженно вглядываясь в чуть заметные бугорки противопехотных мин, расставленных вокруг пепелища, оставшегося от целого села. А за руинами с одиноко торчащими печными трубами виднелось русло речки Волосты, через которую им предстояло переходить.

Ловец повернулся к саперам, тихо приказал:

— Горчаков, твоих самых лучших саперов — вперед. Пусть прокладывают дорогу через минное поле следом за Рексом.

— Есть, — кивнул командир саперного взвода.

Стало понятно, почему немцы не беспокоились об этом участке. Минное поле надежно прикрывало подходы к реке в этом месте. Во всяком случае, так немцам казалось. Но, они не думали, что русские пойдут за собакой, обученной находить мины. А Рекс разведал безопасный путь достаточно быстро. И вскоре весь лыжный караван уже миновал опасную территорию и благополучно перешел по льду через речку Волосту.

По мере продвижения во вражеский тыл, опасность только нарастала. Отряд оказался всего в трех километрах к западу от того самого села Знаменка, которое пытался взять советский десант еще в январе. Но группе, десантировавшейся в этом районе, добиться успеха не удалось. Немцы подтянули резервы и отбились, а после значительно усилили в Знаменке гарнизон, стянув туда до полутора тысяч солдат с бронетехникой и артиллерией.

После перехода через речку Ловец принял решение повернуть на юго-запад. Впереди лежал самый опасный участок пути. Предстояло переходить через большак, ведущий от Знаменки в сторону Вязьмы. А дорогу патрулировали немцы, да и маршрут проходил всего в километре от господствующей высоты 209,3 у деревни Свиридово, где стояла немецкая батарея. Потому нужно было поскорее проскочить через лес, а потом пересечь дорогу, контролируемую немцами.

Как назло, лес здесь стал реже, а между кронами елей, сосен и голых лиственных деревьев все чаще проглядывало небо.

— Времени в обрез, — сказал Ловец. — Ускоряемся.

Лыжники прибавили шаг. Их лыжи заскрипели громче — мазь уже вытерлась и не так хорошо гасила звук на плотном насте. Бойцы дышали тяжело, пар клубился над колонной, как туман над болотом.

Вдоль большака обнаружилась «санитарная зона» — сплошная полоса вырубки шириной в сотню метров по обе стороны от дороги. Немцы, наученные горьким опытом появления десантников в этих краях, срубили все деревья, чтобы лишить противника укрытий. Гладкое заснеженное поле, залитое лунным светом, простиралось от кромки леса до самой дороги — черной ленты мерзлой земли, почти полностью очищенной от снега, укатанной гусеницами бронетехники и колесами грузовиков.

— Как на ладони будем, — выдохнул Ковалев, вглядываясь в открытое пространство. — Одна ракета — и мы как тараканы на белой скатерти.

— Потому пойдем быстро, пока не видно ни патрулей, ни ракет, — ответил Ловец. — Тихо. По одному.

Он оглянулся на колонну. Сто десять человек ждали его команды. Усталые, замерзшие, но готовые к этой рискованной перебежке через дорогу, контролируемую немцами.

— Ковалев, — позвал Ловец. — Твои разведчики — вперед. У них задача: дойти до дороги, залечь, осмотреться. Если чисто — подать сигнал.

— Понял, — Ковалев махнул рукой своим бойцам.

Пять теней отделились от колонны и скользнули в сторону придорожной вырубки. Ловец двинулся следом за ними, затаив дыхание. Рекс шел рядом, нюхая воздух и прислушиваясь.

Но пока все было тихо. Потом раздались уханья филина — условные сигналы разведчиков, что путь свободен.

— Пошли, — скомандовал Ловец. — По одному. Не толпиться.

Лыжники пересекали открытое пространство со всей возможной скоростью. Многие из них тащили за собой тяжелые волокуши с грузами. К счастью, луна к этому времени опустилась за лес, скрывшись за горизонтом. И это спасло отряд от обнаружения. Если бы немецкий наблюдатель на высоте 209,3 взглянул в этот момент в нужном направлении — он имел хорошие шансы увидеть их всех. Но наблюдатель, должно быть, спал. Хотя Ловцу пришлось понервничать, считая лыжников: первый десяток достиг дороги, пересек ее, скрылся в лесу на той стороне. Второй — следом. Потом третий. И наконец-то большак удалось преодолеть всем остальным.

Лыжники снова собрались в лесу уже за дорогой. Командиры взводов пересчитали бойцов — все на месте, никто не отстал, никто не заблудился.

— Молодцы, — сказал негромко Ловец. — Теперь — быстрее уходим подальше от дороги. До рассвета надо уйти еще на несколько километров вглубь леса. Там найдем густой ельник, и можно будет отдохнуть.

— А если немцы заметят следы? — спросил кто-то.

— Обязательно заметят, — ответил Ловец. — Но, надеюсь, не сразу. Сначала решат, что это свои на лыжах прошли. У немцев же тоже лыжники имеются. А когда поймут, что не их лыжня, — мы будем далеко.

Бойцы уже подустали и хотели бы сделать привал, но Ловец поторопил их. Долго оставаться рядом с большаком было нежелательно. Потому он приказал продолжить движение. И вовремя. Позади между деревьями на большаке издалека послышался рокот моторов, и вскоре показался усиленный немецкий патруль.

Патрульные не шли пешком, а ехали на двух бронетранспортерах с небольшой скоростью. Высунув головы в касках над бортами, солдаты вермахта внимательно вглядывались в темноту. Но лыжную колонну уже надежно скрыли деревья. Промороженный лес снова сомкнулся вокруг них — темный и спасительный.

Чодо шел рядом с Липшицем, и комиссар чувствовал на себе его спокойный, изучающий взгляд.

— Что хочешь сказать, боец? — спросил он наконец.

— Ничего, — ответил эвенк. — Думаю, что ты выживешь.

— Это хорошо, — усмехнулся Липшиц. — Я тоже так думаю.

Чодо кивнул, отвернулся и исчез в темноте, нагоняя разведчиков.

Отряд Ловца уходил все дальше в немецкие тылы, оставляя за спиной минное поле, реку, деревни, занятые оккупантами, опасный большак и сонных вражеских наблюдателей на господствующей высоте. Но впереди таились новые опасности.