Три часа езды в промерзших кузовах грузовиков «ГАЗ-ААА» вымотали бойцов не меньше, чем ночной марш на лыжах. Брезентовые тенты едва защищали людей лишь от встречного ветра. Но внутри кузовов было холодно и тряско. Несмотря на то, что они отдохнули перед боевым выходом, усталость все равно наваливалась: вибрация, холод, желание спать. Тела бойцов затекли от неподвижности на жестких лавках, а их мысли застыли где-то между сном и явью.

Ловец не спал. Сидел в кабине головной машины, смотрел на темную дорогу, которая вилась между сугробами в тусклом свете фар, приглушенном светомаскировочными устройствами. Скорость движения не превышала 30 километров в час, а на отдельных участках, особенно сильно заснеженных, на спусках и подъемах, была и того меньше.

Тем не менее, они постепенно приближались к месту высадки, направляясь в тот самый коридор, пробитый отрядом Ловца для выхода 33-й армии. Но теперь он выглядел иначе. Когда они уходили отсюда несколько дней назад, имелось лишь узкое «бутылочное горло» прорыва между Лушихино и Вознесенском, простреливаемое немецкими минометами с двух сторон. А сейчас прорыв расширился на несколько километров в обе стороны. Посередине шла широкая накатанная дорога, на которой и рядом с ней чернели кое-где свежие воронки от авиабомб и снарядов. Их приходилось осторожно объезжать. Немцев отбросили. 43-я армия генерала Голубева, ворвавшись в «бутылочное горло» с востока, расширила коридор в глубину до деревни Лядное, оттеснив противника на юг и на север почти на десять километров.

— Хорошо поработали бойцы 43-й армии, — сказал Ловцу шофер, пожилой сержант с седыми усиками и усталыми покрасневшими глазами. — Пока вы отдыхали, они тут немцев молотили.

— Мы не отдыхали, — поправил Ловец. — Мы готовились к боевому выходу.

Он не стал уточнять, что это именно его отряд и создал весь этот прорыв.

А шофер продолжал:

— Дело понятное, товарищ майор. Я к тому, что дорога теперь чистая. До самого Лядного — ни одного фрица.

Ловец кивнул, но думал о другом. Он знал, что расширение коридора далось недешево. И знал, кто воспользовался этим достижением. Но большим сюрпризом стало для него то, что в точке выгрузки, обозначенной на карте «Новый КП», несмотря на поздний вечер, его встретил сам генерал-лейтенант Константин Дмитриевич Голубев.

* * *

Новый КП командующего 43-й армией теперь расположился не в двадцати пяти километрах от переднего края, как раньше, а в самом коридоре прорыва. Вдали у горизонтов к северу и к югу грохотала канонада. Там вставали зарева от горящего леса и немецких осветительных ракет. Но тут, посередине, все было спокойно. Укрепленный командный пункт был обнесен колючей проволокой в два ряда. Вокруг густо стояли зенитки под маскировочными сетками и виднелись танки, охраняющие штаб. Внутри, посреди расчищенного от снега пятачка, возвышался новенький рубленый двухэтажный домик, похожий на теремок, и несколько других совсем новых бревенчатых построек.

Капитан, командир комендантской роты, показал, где припарковать грузовики. Ловец дал команду. И началась выгрузка. Пока бойцы выгружали имущество из кузовов, Ловец куда-то ушел с комендантом, комиссар Липшиц потащился следом, а остальные командиры отряда, наблюдая за выгрузкой, разговаривали в сторонке.

— Ничего себе, — присвистнул Григорий Панасюк. — А в Можайске наш штаб — какой-то старый неказистый барак.

— Так там особисты и диверсанты, — усмехнулся Владимир Смирнов. — А здесь — командующий армией. Ему положено.

— Положено, — пробормотал лейтенант Семен Горчаков, командир саперов, который тоже подошел. — Коровник иметь при штабе ему тоже положено? И еще свинарник?

Он кивнул в сторону, где за сараем виднелись деревянные загоны. В одном — мычали коровы, в другом — блеяли овцы, в третьем — хрюкали свиньи. А куры бегали по заснеженному двору свободно, как на образцовом хуторе.

Смирнов помрачнел, проговорил:

— У каждого свои слабости. Я слышал, что Голубев — неплохой генерал. В гражданскую — герой, три ордена Красного Знамени имеет. Под Москвой отличился. Но… есть у него одна черта, про которую мне тоже говорили. Любит себя побаловать.

Лейтенант саперов кивнул и развил свою мысль.

— Вот-вот. И я о том же. Слышал еще, что член военного совета армии Шабалов, друг генерала, — тоже большой любитель побаловаться. У них всегда на КП даже коптильня своя есть. Колбасы, окорока, рыба копченая — все своего изготовления. А я потому знаю, что наши особые саперные батальоны этот «теремок» строили. А могли бы в это время мосты наводить. Или минные поля ставить, — сказал Горчаков.

— Ты прав, — Смирнов понизил голос. — Угрюмов об этом знает. И Жуков — тоже. Голубеву уже втык сделали. За Ефремова. За то, что не поддержал прорыв 33-й армии вовремя. Наверняка, припомнили и все дурные привычки с этим «баловством». Теперь Голубев из кожи вон лезет, чтобы реабилитироваться в глазах начальства. Вот и коридор расширил. И свой КП на опасное место перенес. И даже вперед продвинулся, деревню Лядное взял. Доверие к себе восстановить хочет.

— Потому он нас и решил принять у себя? Чтобы показать: работает, мол, старается? — спросил Горчаков.

— Думаю, поэтому тоже. Но не только. У него здесь, — Смирнов кивнул на «теремок», — целое хозяйство. Все сюда перевез. Значит, решил обосноваться надолго. А ему нужны глаза и уши за линией фронта. Чтобы вовремя знать, где немцы ударят. Иначе его хозяйство — хоп! — и нету. Так что не удивлюсь, что теперь перед нашим Ловцом станет заискивать.

Панасюк усмехнулся и проговорил:

— Значит, мы не диверсанты, а страховка его личного комфорта?

Смирнов сказал:

— Мы — инструменты. А хорошим инструментом пользуются все, кто дотянуться может. И Голубев — тоже решил попользоваться. Ты, Гриша, просто делай свое дело. А о генеральских коровах и свиньях забудь. Не нами заведено, не нами и кончится.

— Да как же забыть, когда жрать хочется? — Панасюк сделал обиженный вид.

* * *

В это время попаданец уже оказался внутри начальственного «теремка». На первом этаже имелось несколько комнат. Причем, освещенных электричеством, подведенным от генератора. Генерал Голубев принял Ловца в кабинете, сидя за столом, покрытым тяжелой кумачовой скатертью. На столе стояли графин с водой, хрустальные стаканы, серебряная сахарница и вазочка с сушками. Сам генерал — грузный, с седыми усами и усталыми, но цепкими глазами — сидел в солидном кожаном кресле, попивая чай из фарфоровой чашки.

— Здравствуйте, товарищ Епифанов! Меня предупредили о вашем прибытии, — сказал он. — Докладывайте, что намереваетесь делать в полосе фронта вверенной мне армии?

Ловец коротко обрисовал задачу, не вдаваясь в подробности: выход в тыл противника на помощь к десантникам Казанкина.

Голубев слушал, кивал, изредка поглядывая на карту, разложенную на столе.

— Значит, линию фронта пересечете недалеко от деревни Лядное? — спросил он.

— Так точно, товарищ генерал-лейтенант, — ответил Ловец. — Ночью. На лыжах. Двинемся обходными путями.

— Немцев в Лядном нет, деревня свободна — это мы постарались, — Голубев отставил чашку и усмехнулся. — Моя армия расширила коридор до самых болот. Даже Сизово и Сафоново теперь под нашим контролем. Правда, неизвестно, надолго ли? Немцы подтягивают резервы.

— В штабе фронта знают, — кивнул Ловец. — Потому мы и спешим.

Голубев посмотрел на него долгим взглядом.

— Вы же, майор, — тот самый Епифанов, который Ефремова вывел?

Ловец кивнул.

— Так точно.

— Молодец, — сказал генерал, и в голосе его послышалась странная нотка — не то уважение, не то зависть. — Рад, что Ефремов выбрался. А я… — он запнулся, махнул рукой. — Ладно. Не о том речь.

Он ткнул пальцем в карту и сказал:

— Здесь, за Лядным, начинаются леса и болота. Дорог нет. Ваши бойцы готовы?

— Готовы, — ответил Ловец. — Пойдем на лыжах через лес.

— Даже комиссар на лыжах умеет, — неожиданно добавил Липшиц, последовавший за Ловцом в кабинет к генералу.

Голубев удивленно поднял бровь, только теперь обратив на него внимание. И на его лице обозначилось узнавание.

— Товарищ Липшиц? Моисей Абрамович? Рад вас видеть! Помнится, вы у Мехлиса служили.

— Он самый, — подтвердил комиссар. — И я вспомнил, что мы с вами уже встречались, Константин Дмитриевич, до войны по линии госконтроля, когда вы преподавали в академии имени Фрунзе. Речь шла о злоупотреблениях при закупках учебных пособий. Но, все тогда уладили, насколько я помню. Обошлось посадкой нескольких сотрудников учебного отдела. А сейчас я назначен в особый отряд товарища Епифанова для партийно-политической работы. И я умею не только докладные писать.

— Что ж, отдыхайте, накормите личный состав, — проговорил Голубев. — Потом я прикажу, и машины вас почти до самого Лядного довезут. Ну, а там уже пойдете на лыжах. Только давайте скоординируем сеансы связи и с моим штабом. Мне же тоже необходима оперативная информация из-за линии фронта. А сейчас добро пожаловать на ужин.

Услышав такую милость от генерала, Ловец выскочил наружу, приказав отставить разгрузку. Потом организовал ужин бойцам, которых пригласили поесть и отдохнуть в одной из новеньких отапливаемых построек при генеральском штабе. А сам Ловец и комиссар Липшиц хорошо подкрепились на дорогу за генеральским столом. Рексу тоже досталось немало еды.

* * *

Когда они поехали дальше, время уже приближалось к полуночи. Колонна грузовиков медленно тянулась по заснеженному проселку к Лядному. Русло Угры переезжали осторожно по ледяной переправе. Дальше за Федотково дорога оказалась сильно разбита. Слева и справа все чаще попадались черные пятна воронок, обгоревшие стволы сосен, подбитая техника. И небольшие бугорки в снегу там, где еще не успели убрать убитых.

— Здесь недавно бой был. Немцы прорвались с танками со стороны Анохино, — сказал шофер. — Но 43-я армия немцев вышибла. Крови, правда, много пролили. Но коридор удержали и даже расширили до реки Угры.

Ловец молчал. Он думал о том, что генерал Голубев при всем своем желании выслужиться перед начальством после строгого выговора все-таки сделал полезное дело. Горловину прорыва ему удалось неплохо расширить. Теперь их отряд мог пройти в тыл к немцам без лишних потерь.

Но цена! Он вспомнил слова донесения, с которыми его познакомил Угрюмов перед выходом отряда: 43-я армия потеряла убитыми и ранеными более трех тысяч человек. А немцы, которые атаковали коридор, отошли всего на пять километров, потеряв четыре танка и до батальона пехоты. «Каких-то пять километров за три тысячи бойцов, — невесело подумал Ловец. — И этот размен крови на километры называется тактическим успехом».

В Лядном их встретили тишиной и темнотой. Деревня была разрушена почти до основания — уцелели только печи да пара покосившихся сараев. Жители ушли или погибли. Всюду лишь снег, ветер и запах гари. Передовые позиции войск 43-й армии находились немного дальше к юго-западу, к югу и к юго-востоку. Но там не видно было активности. Иногда небо над горизонтом высвечивали немецкие осветительные ракеты, но стрельба не доносилась.

Ловец приказал колонне остановиться. Он вылез из кабины, огляделся. Рекс спрыгнул следом, потянул носом, чихнул от запаха горелого. Бойцы выгружались молча. Ни шуток, ни лишней возни. Только тяжелое дыхание, да глухое звяканье поклажи и оружия.

Панасюк проверял пулеметы. Ковалев собирал разведчиков в круг, показывая карту при свете электрического фонарика и шепотом объясняя задачу. Ветров и его связисты настраивали рации, после чего расходились по взводам. Клавдия с Машей и Валей обходили бойцов, проверяли, кто как экипирован.

— Варежки не забыли? Фляги? Сухой паек? — Клавдия была спокойна, но в голосе ее слышалась та самая командирская нотка, которая не терпела возражений.

Липшиц стоял чуть поодаль, проверяя свою винтовку. Ему сначала выдали новенький автомат, но он попросил обычную «трехлинейку», сказав, что ему эта винтовка привычнее. Комиссар, сменивший перед выходом свою длинную шинель на удобный белый полушубок, выглядел собранным, даже суровым. Утренняя неуверенность прошла. Или он просто не показывал ее. На лыжах он стоял твердо, крепления подогнал, лыжи смазал специальной мазью.

Ловец поинтересовался:

— Ну что, товарищ комиссар, как самочувствие?

— Нормально, — ответил Липшиц, не поднимая головы. — Лыжи — не проблема. Я в молодости на них за немцами много гонялся в Империалистическую.

Ловец спросил:

— Надеюсь стрелять хорошо умеете?

— Стреляю неплохо, — Липшиц поднял глаза. В них не было ни бравады, ни страха. Только спокойная холодная решимость. — Вы обо мне не беспокойтесь, товарищ Епифанов. Я не подведу.

— Посмотрим, — проговорил Ловец с явным скепсисом в голосе.

Вскоре отряд построился уже на лыжах. Сто десять человек — сто десять белых призраков на фоне черного леса. С ними — волокуши с грузами, тоже накрытые белыми чехлами. Мороз окреп, звезды высыпали на небо, как рассыпанные блестки.

Ловец прошелся вдоль строя.

— Товарищи бойцы! — голос его был негромким, но слышали все. — Мы переходим линию фронта. Не там, где немцы ждут. Там, где их нет. Между Лядным и Хмельниками. Идем тихо. Сначала на Сизово, потом на Васильево. Затем через реку Волоста. А дальше определимся на местности. Двигаемся быстро. Если осветительная ракета — падаем в снег и замираем. Никакой самодеятельности.

Лыжный караван тронулся в путь. Первым шел Ковалев с разведчиками и снайперами — они прокладывали лыжню, проверяли дорогу. За ними — основные силы. Панасюк с пулеметчиками и саперы Горчакова. Замыкал Смирнов со своими автоматчиками. Липшиц шел в середине колонны сразу за саперами, рядом с девушками-санинструкторами. Ловец вместе с разведчиками выдвинулся вперед. Рекс бежал справа и чуть впереди, настороженно поводя ушами.

Лес встретил их тишиной. Темные сосны стояли стеной, закрывая небо. Снег был глубоким и рыхлым — ноги проваливались, но лыжи держали. Разведчики быстро проложили лыжню. И остальным идти стало легче.

— Слышишь, командир? — прошептал Чодо сзади.

Ловец остановился. Прислушался. Где-то далеко слева заухали минометы. Далеко справа — затрещали одиночные выстрелы. Немцы, видимо, прощупывали оборону, а может, наоборот, наши стреляли наудачу.

— Не обращай внимания, — сказал Ловец. — Это далеко. Нам не туда. Наш маршрут посередине.

Лыжная колонна продолжала движение. Попаданец мерно двигал лыжами. Внимательно наблюдая за обстановкой и поведением Рекса, он рассуждал о том, что десантники образца 1942-го года в тыл врага прибывают не только по воздуху. Ловец усвоил эту истину еще в прошлый рейд, когда его сводная группа пробивалась сквозь немецкие тылы к окруженной 33-й армии. Тогда они долго шли на лыжах ночами по лесам и болотам, осторожно обходя немецкие опорные пункты, просачиваясь малыми группами на опасных участках, как вода огибает камни. И те десантники, которых он выбрал в свой отряд, собрав в Поречной и немного потренировав, показали себя хорошо. Но сейчас добавилось пополнение, подобранное Угрюмовым не только из тех же десантников, но и из бойцов особого лыжного батальона НКВД.

Оттуда прибыл саперный взвод в полном составе со своим командиром — молодым лейтенантом Семеном Горчаковым, пограничником, судя по его зеленым петлицам. Этот взвод, — два отделения саперов по 11 человек; минометное отделение 12 человек с тремя минометами, где при каждом миномете состояли три минометчика и командир расчета; да группа управления, состоящая из комвзвода, его помощника, связиста и посыльного, — составил очень существенное пополнение для отряда.

Лейтенант Горчаков рассказал интересные подробности, что его взвод готовился к десантированию с самолетов еще на полигоне под Кубинкой. Саперы из лыжного ОСНАЗа НКВД изучали парашюты, укладывали купола, отрабатывали падение. Даже совершали тренировочные прыжки с самолетов. А все потому, что первоначально их предполагали отправить в помощь десантникам Казанкина по воздуху. Теперь же саперов ОСНАЗа влили в диверсионный отряд Ловца «Ночной глаз». И потому линию фронта они переходили на лыжах, волокли за собой ящики со взрывчаткой на специальных волокушах.

Впрочем, Ловец обратил внимание, что шли они по лыжне уверенно. Лыжному передвижению их учили хорошо и долго. Не зря же они из особого лыжного батальона. А раз они еще и из ОСНАЗа, то и диверсионным действиям неплохо обучены, могут разгуляться в тылу у немцев, взрывая мосты и прочие объекты. Ведь и в 1942-м умные военачальники понимали, что война — это не только героические атаки массой бойцов на вражеские траншеи, но и скрытное проникновение в тыл к противнику. Иногда даже такая долгая, изматывающая, холодная ночная дорога через промерзлый лес…