В последний момент Угрюмов все-таки организовал перевозку. Он хотел, чтобы бойцы сохранили силы, не растрачивая их на еще один лыжный марш. Десантники, конечно, тихонько ворчали, что сначала опять приказали надеть лыжи, а потом — наоборот, лыжи снять и грузиться в машины. Но, на самом деле, они радовались, что не пришлось преодолевать лишнее расстояние с поклажей на спине.

Полигон встретил отряд грохотом артиллерийских стрельб и запахом пороховой гари. На этот раз здесь ждали не только артиллеристов. Кипела и иная работа. Когда Ловец и бойцы его отряда приехали на грузовиках, их уже встречали.

Внутри ангара, к которому они подъехали, стояли параллельно три длинных деревянных стола, накрытых брезентом. Возле каждого суетились оружейные техники в промасленных телогрейках. Повсюду стояли зеленые ящики разных размеров. Важно расхаживали несколько командиров из службы снабжения НКВД с какими-то списками в руках.

Угрюмов приехал на своем броневике первым, обогнав машины отряда. Потому он уже стоял у крайнего стола, попыхивая папиросой. Рядом с ним Ловец увидел незнакомого подполковника инженерных войск с орденом Красной Звезды на груди.

— Товарищ Епифанов, — Угрюмов кивнул Ловцу. — Принимайте хозяйство. По вашему запросу доставили все, что смогли достать. И даже больше.

Ловец подошел к столу. Первое, что он увидел, — снайперские винтовки. Не обычные «СВТ» с оптикой, а нечто особенное: немного удлиненный ствол, другая форма приклада, складные сошки, глушитель необычной конструкции — длинный и толстый в ребристом кожухе.

— Это — «ВСО-42», — подполковник из инженерных войск говорил с гордостью, как отец о любимых детях. — Винтовка снайперская особая. С секретного опытного завода при НКВД. На базе «СВТ», но механизм выполнен с очень высокой степенью точности обработки всех деталей. К винтовке — новый оптический прицел «ПУ-УД». Удлиненный. Доработанный. Глушитель системы «БраМит-М». Модернизированный. Звук выстрела — не громче щелчка. За триста метров — полная бесшумность. На сто — противник решит, что стреляют где-то очень далеко, словно бы за километр.

— Какие патроны? — спросил Ловец, беря одну из винтовок в руки.

— Разные. Есть особые для бесшумной стрельбы с уменьшенным зарядом, — ответил подполковник. — Пробивная способность у этих патронов — чуть ниже обычной, но на триста метров немецкую каску пробивает. Дальше — уже без гарантий. Но для бесшумной снайперской работы в лесу или в застройке — самое то.

Ловец рассматривал приклад — удобный, с толстым резиновым затыльником амортизатора отдачи. Потом спросил:

— Сколько таких винтовок дадите?

— Мало. Всего три. Это штучные образцы, — проговорил инженер.

Ловец посмотрел на Смирнова, стоявшего за спиной.

— Володя, выдай Чодо одну. Вторую — Ковалеву. Третью заберу я. Освоимся с ними на стрельбище сегодня же.

— Есть, — Смирнов шагнул вперед, взял винтовку, провел ладонью по глушителю, словно гладил живое существо.

Потом пошел звать Баягирова и Ковалева.

Рядом на столе лежали автоматы. Тоже необычные. Похожие на ППШ, но с раскладным металлическим прикладом, без всяких деревянных частей, с рожковыми магазинами и с внушительными глушителями.

— Новый автомат разработали? — спросил он.

— Почти, — усмехнулся подполковник. — Тот же ППШ-41, но переделанный под ваши нужды с подачи товарища Угрюмова. Глушитель, правда, не такой эффективный, как на винтовке, но звук снижает втрое. Для боя в лесу, чтобы звук не вышел за пределы леса — незаменим. Магазины — рожковые, на тридцать пять патронов. Для вашего удобства по распоряжению товарища Угрюмова под эти магазины пошиты специальные жилеты-разгрузки с кармашками.

Ловец поинтересовался:

— Сколько комплектов?

Военный инженер ответил:

— Двадцать восемь штук. На взвод хватит.

Ловец кивнул. 28 почти бесшумных автоматов — это серьезная сила. В лесу такая группа может тихо уничтожить немецкий патруль или снять пост.

— Вон там радиостанции. По одной для каждого вашего взвода и одна для штаба отряда, — Угрюмов показал пальцем на другой стол.

Там стоял молодой очкарик, похожий на Шурика из известного Ловцу комедийного фильма. И он тут же начал объяснять:

— «Север-МЭК». Модернизированные, экспериментальные, компактные. Они уменьшенные и облегченные. Уверенная дальность связи — до двадцати километров. В лесу и среди холмов — меньше, но для координации с соседними группами вам вполне хватит.

Ветров, услышав про рации, подскочил к столу быстрее всех. Взял в руки коробку со сложенной антенной, наушниками и с микрофоном. Глаза его горели.

— Товарищ майор, это же… это же… — он не мог подобрать слов.

— То, что ты просил. Чтобы голосом связываться, а не ключом работать впопыхах под огнем, — Ловец усмехнулся. — Распредели своих радистов, чтобы на каждый взвод — по одной рации с двумя связистами. Разберешься?

Ветров воскликнул:

— Разберусь, товарищ командир! Да я о таком подарке мог только мечтать!

Ловец улыбнулся и сказал:

— Вот и принимай подарок. И осваивай прямо сейчас. Чтобы к выходу все работало.

— Есть! — отозвался Ветров и пошел звать своих связистов.

Тут доложили, что прибыл особый саперный взвод. Когда Ловец вышел навстречу, двадцать пять человек в белых маскхалатах выгружали из грузовиков лыжи и строились на площадке перед ангаром. Их командир, молодой лейтенант, подошел к Ловцу, представился:

— Лейтенант Семен Горчаков, командир саперного взвода 3-го особого отдельного лыжного батальона. Прибыл в ваше распоряжение.

— Взрывчатку привезли? — спросил Ловец.

— Так точно. Ящики тола, ящики аммонала. Детонаторы, бикфордов шнур, электродетонаторы — все в комплектах.

— А провод?

Горчаков удивленно поднял бровь, спросил:

— Какой провод? Телефонный, что ли?

— Можно и телефонный, — Ловец посмотрел на него внимательно. — Вы, лейтенант, учились минировать дороги с помощью взрывчатки, электродетонаторов, проводов и подрывной машинки?

Сапер ответил:

— Так точно. Стандартная схема — закладка фугаса, вывод проводов, подрыв с безопасного расстояния.

— А маскировать провода вас учили? Чтобы немцы не нашли? — задал вопрос Ловец.

Горчаков замялся, пробормотал:

— Ну… закапывали. Или под снег прятали. Летом — в траву. Осенью — под опавшую листву.

Ловец объяснил:

— Немецкие патрули обязательно обращают внимание на провода на дороге. Потому надо очень тщательно маскировать. Но главное — расстояние. Чем оно больше, тем больше наша фора по времени, чтобы уйти от места подрыва. Так что озаботьтесь поиском проводов подходящей длины. Чтобы они у вас имелись с собой. А вот много взрывчатки тащить отсюда за линию фронта не имеет смысла. Не стоит грузить ею своих бойцов. Лучше захватывать у немцев на месте. Немцы же постоянно везут снаряды к фронту. Один ящик с тротилом, один ящик со снарядами — и можно устроить такой подрыв, что дорога встанет на несколько дней. Хоть железная, хоть простая, проезжая.

— А мосты? — спросил кто-то из саперов.

Ловец ответил:

— И мосты обязательно тоже будем взрывать. Мост — это важная транспортная артерия. Перерытую воронкой дорогу можно объехать по обочине. А мост — только вброд или через другой мост. Если взорвать мост — немцы будут объезжать многие километры. Значит — потратят время, топливо, будут рисковать попасть под удар партизанских отрядов на объездных путях. Так что мостам будем уделять особое внимание. Вот только, мосты немцы всегда охраняют. Даже самые маленькие.

Ловец замолчал, а Угрюмов, который к этому времени тоже подошел, услышав разговор, спросил:

— Вы тут про взрывы мостов говорите? Никак «рельсовую войну», которую Судоплатов предлагает, собрались осуществлять?

— Боюсь, что настоящая рельсовая война нашему отряду не по зубам, — сказал Ловец. — Железная дорога — это слишком важная артерия. Ее немцы в первую очередь охраняют. А грунтовые дороги, большаки, проселки и лесные тракты охранять у них никаких солдат не хватит. Вот где наша стихия для диверсий! Заминировать дорогу два сапера могут за час. А результатов будет не меньше, чем от бомбежки, если фугасы под вражеской техникой взрывать. Дорога — это как кровеносный сосуд в теле. Их, вроде бы, много. Но перекрыв один из сосудов можно вызвать болезнь всего организма. А немецкая военная машина — это своеобразный организм, чье снабжение осуществляется по дорогам. Если парализовать дороги — военная машина немцев встанет. Потому нужно не только взрывать поезда, но и устраивать взрывы на шоссе, уничтожать колонны, жечь склады. Партизанам надо эту идею подкинуть. Они быстро поймут, как выгодно устраивать подрывы вражеских обозов на глухих дорогах.

Он посмотрел на Угрюмова. Майор госбезопасности одобрительно кивнул и сказал:

— Дельно. Я передам в Центральный штаб партизанского движения. Пусть внедряют такую практику.

Потом он взял Ловца за локоть и отвел к своему броневику, подальше от посторонних ушей, проговорив тихо:

— Как видишь, я уже немного пошевелил наших специалистов, чтобы поработали над оснащением твоего отряда. И это только начало. Они с твоими «приблудами» разбираются потихоньку. А я им кое-какие идеи подкидываю, которые, вроде бы, получил от своего агента у немцев. Мол, там у себя немцы что-то интересное разрабатывают. Вот пусть и мастерят наши спецы что-то подобное. Уже над прибором ночного видения работают. Думаю, что постепенно толк будет. Только время нужно.

Угрюмов прикурил свежую папиросу, выпустил клуб дыма в морозное небо.

— А теперь, Николай, поговорим о неприятном. Я накопал кое-что про твоего нового комиссара, — сказал он без предисловий.

Ловец уточнил:

— Про этого Моисея Липшица?

Угрюмов кивнул и продолжил:

— Про него самого. Он действительно батальонный комиссар. 1898 года рождения. И в партии с 1920 года. В Гражданскую — был комиссаром эскадрона в кавалерии Буденного. Потом — на партийной работе. Бюрократ из партийного контроля. С начала войны — в политуправлении Западного фронта.

— И что в этом странного? — спросил Ловец.

Угрюмов ответил:

— А то, что едва ли он был в Империалистическую в роте пластунов. Он просто использовал для конспирации перед революцией документы какого-то погибшего солдата-пластуна. Но я сомневаюсь, чтобы он сам вместо этого солдата еще и воевал на самом деле. Тут история темная. Евреев, обычно, в пластуны не брали. В основном, все пластуны происходили из казаков. Надо бы тщательно расследовать, да времени на это сейчас нет. Дело долгое. Ведь ни архивов, ни свидетелей не осталось.

Ловец похолодел. Получалось, что Липшиц соврал про свои пластунские способности. Но, зачем?

— И еще. Самое главное. Он не от Жукова. Его прислал… — Угрюмов понизил голос. — Наум Эйтингон. Лично. Значит, Судоплатов в курсе. Четвертое управление решило подсадить к тебе своего человека. Под видом политработника. Чтобы следил. Докладывал. Контролировал.

— А формально он, вроде бы, от политотдела фронта прикомандирован? Нельзя ли как-то выявить, что тут подлог? — поинтересовался Ловец.

Угрюмов объяснил:

— Формально не к чему придраться. Печати, подписи, приказы: все чин чинарем. Начальник политуправления фронта в курсе. Вроде бы, он это назначение лично санкционировал. Но я знаю, что за этим стоит Эйтингон. Я проверил по своим каналам. Липшиц — его старый знакомый. Начальник политуправления фронта — знакомый Судоплатова. Похоже, они все вместе работают. Только этот Липшиц — законспирированный внутренний агент 4-го управления. Так что будь с ним осторожен.

Ловец промолчал. Рекс, который весело подбежал, виляя хвостом, сразу почувствовал напряжение хозяина и встал, прижавшись боком к его ноге.

— Значит, «смотрящий», — протянул Ловец.

Угрюмов кивнул.

— Именно. И не просто «смотрящий». А агент «четверки», который будет докладывать Эйтингону о каждом твоем шаге. О каждом разговоре. О каждой нестандартной идее.

— Что же делать? Может, пристрелить его при переходе линии фронта по-тихому? Вроде бы глушители нормальные на этот раз выдали, — предложил Ловец.

— Нет. Ликвидировать его нельзя. Тогда Судоплатов объявит нам войну. Просто присматривай за ним тщательно, — Угрюмов усмехнулся. — Он за тобой — ты за ним. Поиграем в поддавки. Липшиц — человек неглупый, но далеко не оперативник. Он на самом деле больше партийный работник, привыкший к бумагам и протоколам. В лесу под пулями он будет в твоей власти, как рыба на берегу.

Ловец спросил:

— А если он все-таки начнет вставлять палки в колеса?

Угрюмов сказал уверенным тоном:

— Не будет. Ты не дашь повода. Я знаю. И ты со своей стороны сделай так, чтобы у Липшица было много работы. Пусть пишет доклады. Пусть проводит политинформации. Пусть учит бойцов уставу. Лишь бы не лез, куда не надо.

Попаданец кивнул. Но не нравилось ему это. Совсем не нравилось.

— А если он узнает, что мы имеем информацию из будущего и что-то замышляем… — пробормотал он.

Но Угрюмов перебил:

— Не узнает. Я — начальник особого отдела. Моя работа — хранить секреты. И ты тоже не сболтнешь лишнего. Так ведь?

Он хлопнул Ловца по плечу. Потом посмотрел на часы и напомнил:

— Давай смартфон обратно. И иди заканчивай с приемкой экипировки. Через четыре часа погрузка по машинам.

Ловец вынул из своей командирской сумки смартфон в черном кожаном чехле и отдал особисту. А Угрюмов быстро спрятал устройство во внутренний карман. Пока они разговаривали, бойцы, получив новое оружие, пристреливали его на огневом рубеже под командованием Смирнова. И Ловец тоже поспешил туда, чтобы пристрелять свою новую винтовку.

Часть бойцов уже ушла на стрельбище, но в ангаре у столов с оружием все еще кипела жизнь. Панасюк, как ребенок, вертел в руках новый автомат с плоским рожком магазина, с дополнительной рукояткой впереди под стволом, со складным прикладом и с глушителем.

— Эх, — сказал он, — теперь бы побольше таких — и мой взвод смог бы роту фрицев без труда положить в ближнем бою!

— Не хвались, старшина, — усмехнулся Ковалев, настраивая оптику на своей новой винтовке. — В лесу не столько оружие важно, сколько голова.

— А у меня голова — всегда при мне, — отмахнулся Панасюк.

Командир саперов Горчаков изучал новую рацию. Ветров, стоя рядом, объяснял ему принципы работы:

— Антенну разворачивать вот так. Наушники — сюда. Микрофон тоже не забывайте подключить, товарищ лейтенант. Кнопка вызова — здесь. Надо только беречь батареи, следить, чтобы питание выключено было, когда связь не предполагается. Батарей у нас — по два комплекта на каждую рацию. На две недели должно хватить.

Горчаков спросил:

— А если разрядятся эти батареи?

— Тогда надо будет у немцев какой-нибудь генератор отбить. А я уж приспособлю, — усмехнулся Ветров.

Расписавшись в документах у интендантов за получение, Ловец взял новую винтовку и пошел к огневому рубежу.

В стороне, у крытого грузовика с медицинским красным крестом на борту Клавдия с Машей и Валей получали медицинское имущество. Наконец-то им выдавали не просто бинты и йод, но и все необходимые лекарства.

Чодо Баягиров стоял на пути у Ловца. Он уже получил свою снайперскую винтовку, проверил прицел, понюхал ствол, как делают только таежные охотники. Теперь он смотрел на Клавдию.

Ловец заметил его взгляд.

— Как дела, Чодо? — спросил он, подходя ближе.

— Она — сильная, — эвенк кивнул в сторону Клавдии. — Ты видел, как она держит руки над ранеными? Не просто лечит. Чует. Где боль — туда и тянется.

Ловец напомнил:

— Ты уже говорил, что она шаманка. По-моему, она обиделась.

Чодо, кажется, смутился, но продолжил:

— Может, не совсем шаманка. Но я не знаю, как сказать… Шаман — это тот, кто говорит с духами. А она лечит, отдает свое тепло. Такие женщины — редкость.

— Ты бы женился на такой? — спросил Ловец, и сам удивился вопросу.

Баягиров посмотрел на него долгим взглядом.

— Такие женщины не выходят замуж за таких, как я. Они выбирают сами, — он кивнул на Рекса, который держался все время неподалеку от Ловца. — Как твой пес выбрал тебя. За что-то, что чувствуют только звери и шаманы.

Ловец промолчал. Рекс поднял голову, вильнул хвостом и посмотрел сначала на таежника, потом на хозяина.

«Хороший человек, — пришла Ловцу мысль. — Видит то, что другие не видят».