Утро встретило Ловца не только морозом и ярким солнцем, но и непривычной суетой у крыльца штабного барака. Еще издали он увидел Угрюмова. Майор госбезопасности стоял на крыльце, покуривая папироску. Он смотрел, как подъезжает черная легковая машина. Когда автомобиль остановился, из него выбрался незнакомый человек средних лет в новеньком белом командирском полушубке, в валенках и в шапке-ушанке с красной звездой. Невысокий и плотный, с новенькими петлицами в две шпалы и со звездами, нашитыми на рукавах. Батальонный комиссар. При нем — вещмешок, сумка-планшет и видавший виды чемодан, перетянутый ремнями.
— Здравия желаю, Петр Николаевич, — Ловец подошел, козырнул. — Что за гость?
Угрюмов усмехнулся, проговорил тихо:
— А это, Николай, нам политотдел фронта подарочек прислал. Знакомься.
Незнакомец, заметив на крыльце двух майоров, вытянулся, попытался щелкнуть каблуками по-старорежимному, но у валенок каблуков не имелось, а с выправкой у него явно было не ахти. И это сразу выдавало в нем не кадрового военного, а партийного работника, недавно надевшего форму.
— Батальонный комиссар Моисей Абрамович Липшиц, — представился прибывший зычным, чуть хрипловатым голосом. — Направлен в ваше распоряжение для организации партийно-политической работы среди личного состава особого отряда «Ночной глаз».
Ловец молчал. Рекс, прибежавший к штабу следом за хозяином и державшийся рядом с ним, вдруг поднял голову и навострил уши. Шерсть на загривке чуть приподнялась. Пес сделал шаг назад — не зарычал, но и приветливости не проявил. Только посмотрел на Ловца, посылая хозяину свою простую собачью мысль: «Это чужой. Не из нашей стаи».
— Николай Епифанов, командир отряда, — Ловец протянул руку. Рукопожатие Лившица показалось сухим и торопливым. Комиссар словно боялся, что майор передумает и не примет его.
— А мы, признаться, не ждали, — заметил Угрюмов, тоже пожимая руку прибывшему.
— Это я уже понял, — Липшиц окинул взглядом бойцов, которые строились на плацу. Потом продолжил говорить, повысив тон:
— Но, товарищ майор государственной безопасности, это же непорядок! Большая диверсионная группа уходит за линию фронта — и без политработника! А как же воспитательная работа? Как же агитация? Как же партийный контроль? Потому, как только в нашем политотделе при штабе фронта узнали, так сразу и откомандировали меня к вам на подмогу.
Ловец подал голос:
— Товарищ батальонный комиссар, вы в курсе, куда мы идем? За линию фронта. В немецкий тыл. В промороженный лес, где снега по пояс. Там не до политинформаций. Там бы живыми остаться.
— Тем более, — Липшиц не смутился. — Именно в тяжелых условиях роль партийного слова возрастает. Бойцы должны знать, за что они воюют, за какую замечательную партию и за какого мудрого вождя кровь проливают. А без политработника — сами знаете, всякое бывает. И паника, и мародерство, и… — он запнулся, бросил взгляд на Рекса, отступившего за спину Ловца, — и прочие эксцессы.
Внимательные глаза пса следили за комиссаром с неодобрением. Ловец перевел взгляд на Угрюмова. Тот едва заметно пожал плечами, словно бы говоря: «Что поделать, раз сверху навязали, придется как-то уживаться».
— Хорошо, — сказал Ловец. — Раз политотдел фронта прислал — значит, нужен нам комиссар. Наверху виднее. Только сразу предупреждаю: у нас не санаторий. Каждый боец при деле. Лишних ртов не кормим. На лыжах придется идти долго, до полного изнеможения. Без лыж и вовсе идти не сможете. В снег провалитесь. А нести вас никто не будет. Бойцы и без того нагружены оружием и припасами для рейда в тыл врага.
Липшиц обиженно поджал губы.
— Я не лишний рот, товарищ майор. Я — комиссар с комиссарским опытом гражданской войны. Имею партийный стаж с двадцатого года. И, между прочим, стрелять неплохо умею. Да и ходить на лыжах — тоже. Я еще в Империалистическую в роте пластунов воевал. Там нас всему учили.
— Посмотрим, — коротко бросил Ловец и зашагал к плацу, где Смирнов уже построил бойцов. — Рекс, ко мне.
Пес, еще раз окинув комиссара подозрительным взглядом, трусцой побежал за хозяином.
Внутри барака с самого утра уже кипела жизнь. Закончив утреннюю пробежку вместе с бойцами и отправив их на завтрак, Ловец решил навестить Клаву. В медпункте, расположенном в противоположном конце длинной постройки, Клавдия, как заправский командир, отдавала распоряжения двум молоденьким девушкам в новеньких шинелях, перешитых на женские фигуры. Одна — круглолицая, румяная, с толстой русой косой. Вторая — чернявая, остроглазая, с тонкими, нервными пальцами, которые теребили край санитарной сумки.
— Это Маша, — Клавдия кивнула на круглолицую. — Из-под Рязани. В госпитале работала, раненых выхаживала. На лыжах — с детства.
— Я на лыжах — как рыба в воде, — звонко отрапортовала Маша, и глаза ее засияли.
— А это Валя, — Клавдия перевела взгляд на чернявую. — Из Москвы. Медицинское училище как окончила, так сразу добровольцем ушла в ополчение, получила назначение в санбат. Была на передовой. Умеет делать перевязки под огнем. И на лыжах ходить тоже умеет. Я сама проверяла.
Валя молча кивнула. Взгляд у нее был серьезный, чуть испуганный, но решительный. Такие не плачут, когда трудно. Такие молчат и делают то, что надо.
— Получается, у тебя две санитарки на весь отряд? — спросил Ловец, подходя ближе.
— Пока — две, — Клавдия посмотрела на него твердо. — Мне бы еще одну, но Угрюмов сказал — больше нету у него в кадровом резерве лыжниц. И так, говорит, весь лучший медперсонал уже здесь.
— А ты сама? — Ловец задержал взгляд на ее лице — на опухших от поцелуев губах, которых вчера днем еще не было.
— А я — старшая, — Клавдия усмехнулась, хитро глядя на командира и облизывая губы языком. — Буду и раненых перевязывать, и вас, товарищ майор, от глупостей удерживать.
Маша хихикнула. Валя отвернулась, делая вид, что проверяет содержимое сумки. Ловец хотел ответить шуткой, но тут к медпункту подошел Баягиров. Таежный охотник выглядел лучше, чем вчера. Лицо еще бледное, под глазами круги, но двигался он гораздо увереннее, почти не хромал. Рекс, завидев эвенка, подбежал, ткнулся носом в его ладонь — не просто приветствуя, а как-то по-особенному, доверительно.
— Чодо, — Ловец кивнул ему. — Как самочувствие?
— Хорошо, — Баягиров говорил, как всегда, коротко. — Нога не болит.
Он перевел взгляд на Клавдию, и вдруг лицо его изменилось. На нем читалось уважение, даже благоговение. Эвенк подошел к ней с улыбкой.
— Спасибо, — сказал он, глядя на ее руки. — Ты вылечила меня.
Клавдия не смутилась, кивнула и сказала:
— Лечила, перевязку делала вчера, но не думаю, что вылечила уже полностью. Тебе еще покой нужен. А ты, между прочим, отжиматься при раненой ноге вздумал. Я все видела!
Баягиров не слушал. Он смотрел на ее пальцы — длинные, сильные, с обкусанными ногтями, в ссадинах и трещинах от мороза, в желтоватых разводах от йода.
— У нее руки настоящей шаманки, — сказал эвенк, поворачиваясь к Ловцу. Голос его был глухим, но каким-то торжественным. — Такие руки лечат не только лекарствами. Они лечат душу!
В бараке повисла тишина. Маша и Валя переглянулись. А Клавдия покраснела — впервые за то время, что Ловец ее знал. Покраснела и вдруг рассердилась:
— Ты, Чодо, языком не мели попусту! Какая я тебе шаманка? Я комсомолка и медсестра. И руки у меня самые обычные. Рабочие руки, как у всех нормальных медсестер.
— Нет, — таежник покачал головой. — Не обычные. Я видел разных шаманов в тайге. Самые лучшие из них не лечат травами. Они лечат теплом. У тебя — такое тепло. Я чувствовал, когда ты перевязывала меня. Боль уходила не от бинтов. От твоих рук.
Клавдия открыла рот, чтобы ответить, но не нашла слов. Ловец смотрел на нее, и в голове его звучали слова, которые он сам слышал от Чодо еще там, у деревни Иваники: «Такие, как ты, воины-шаманы, рождаются раз в сто лет». Тогда попаданец подумал, что эвенк говорит так о нем, потому что чувствует, что он попал в 42-й год из будущего. Но теперь понял — Чодо ощущает нечто, что скрыто от других, видит и в Клавдии то, чего она сама в себе не замечает. Какие-то особые способности к лечению. А в нем самом таежник, возможно, чует особенность понимать собаку…
— Ладно, — сказал Ловец, нарушая тишину. — С шаманами разберемся потом. А сейчас — у нас пополнение. Прикомандировали к нам товарища…
Он повернулся к двери, где на пороге уже переминался с ноги на ногу Липшиц, подтянувшись следом за командиром отряда.
— Знакомьтесь. Батальонный комиссар Липшиц, Моисей Абрамович. Направлен к нам политотделом для партийно-политической работы.
Комиссар шагнул вперед, окинул взглядом собравшихся. Увидел девушек-санитарок — и поморщился. Увидел Чодо Баягирова — и насторожился. Увидел Рекса, который присел у ног Ловца, — и нервно кашлянул.
— Товарищи бойцы, — начал он хорошо поставленным голосом. — Я прибыл к вам, чтобы возглавить политотдел. И я хотел бы поинтересоваться воспитательной работой среди медперсонала…
— Потом, товарищ комиссар, — перебил Ловец. — Сейчас у бойца Чодо Баягирова плановая перевязка. Пойдемте со мной.
Липшиц запнулся, но смолчал. Только губы поджал — обиженно, но терпеливо. Что за человек? Ловцу пока было не ясно. Если и правда он бывший пластун, то тогда сможет справиться в походе хотя бы со своими собственными проблемами. А если соврал, если неумеха кабинетный, то весь отряд подвести может. Но Ловец решил, что скоро все прояснится само собой, когда они перейдут линию фронта. Рекс коротко рыкнул — тихо, почти неслышно, но Ловец услышал. Пес явно не любил комиссара. И это было дурным знаком.
На построении после завтрака перед выходом на полигон, когда бойцы замерли в две шеренги, а морозный воздух звенел от команды Смирнова: «Смирно!», Липшиц попытался было взять слово.
— Товарищи! Позвольте мне, как представителю политотдела фронта, сказать несколько слов о международном положении…
— Давайте потом, — оборвал его Ловец. — У нас, товарищ комиссар, здесь не митинги. У нас — серьезная подготовка к боевому выходу. А вашу политинформацию будем слушать на отдыхе.
Бойцы замерли. Панасюк едва слышно хмыкнул. Липшиц побагровел, но смолчал. Только лыжные палки перехватил поудобнее и отошел в сторону, в конец строя, где его никто не замечал, потому что роста он был небольшого.
Ловец прошелся вдоль шеренги. Смирнов — спокоен, собран. Панасюк — серьезный, плечи широкие расправлены, лицо суровое. Рядом с ним такие же могучие парни его пулеметного взвода. Ветров — рация всегда с ним, даже на отдыхе, антенна торчит вверх из-за спины, как усик огромного насекомого. Ковалев — уже на лыжах, разведчики и снайперы замерли за его спиной, готовые к любому приказу. Чодо стоял вместе с разведчиками. В его глазах читалось спокойствие таежного охотника, который вышел на тропу войны.
Клавдия, Маша, Валя — в задней шеренге, рядом с саперами, приданными отряду. Девушки придерживали санитарные сумки. Но у каждой имелся и пистолет «ТТ». А на их лицах читалось то же, что и у всех остальных бойцов: решимость бить врагов. Потому что иначе нельзя на войне. Или ты убьешь немца. Или немец убьет тебя.
— Товарищи бойцы! — голос Ловца разнесся над строем. — Сегодня ночью мы снова идем в тыл к немцам. Задание — найти и помочь нашим десантникам, которые пробиваются к своим. Задание — сложное. Опасное. Не все вернутся.
Он помолчал. Потом продолжил:
— Я не могу обещать легкой прогулки. Будет трудно и опасно. Скажу только: вы — лучшие! Вы умеете то, чего не умеют другие. Мы пройдем там, где остальные застрянут. И мы сделаем то, что должны. Ради победы. Ради тех, кто ждет нас дома. Ради тех, кто уже никогда не вернется.
— За Родину! — рявкнул Панасюк.
— За Сталина! — подхватили десантники.
Ловец не стал повторять лозунгов. Он просто поднял руку и скомандовал:
— Приготовиться к маршу на полигон! Одеть лыжную экипировку. Через пятнадцать минут выходим. Там довооружимся. Потом оттуда вечером нас отвезут на точку. Ничего здесь в бараке не оставлять! Проверить все еще раз!
Бойцы зашевелились. Кто-то проверял лыжи, кто-то понадежнее укладывал вещмешок, кто-то сгонял на кухню, надеясь разжиться дополнительным продовольствием на дорогу.
Клавдия подошла к Ловцу, чуть улыбнулась, поправила ему воротник шинели — машинально, по-хозяйски, словно они уже были муж и жена, а не командир и подчиненная.
— Этот комиссар… — тихо сказала она, кивнув в сторону Липшица, который стоял у крыльца, разглядывая что-то в своем блокноте, — он выглядит староватым для такого похода. Ты ему доверяешь?
— Еще нет, — честно ответил Ловец. — И Рекс пока его не принял за своего.
— И я беспокоюсь, что он может замедлить всех нас в походе. Непонятно, насколько он умеет на лыжах ходить, — Клавдия вздохнула.
— Посмотрим. Сейчас на полигоне тренировку проведем. И станет ясно, — Ловец накрыл ее ладонь своей. — Может, человек окажется дельный. А может, и нет. Скоро он проявит себя.
Рекс вдруг поднял голову и посмотрел на Липшица. Он не рычал. Не скалился. Только смотрел — долго, и слишком пристально, как смотрят на того, кому не доверяют.
На другой стороне плаца Чодо Баягиров, надевая лыжи, переговаривался с Ковалевым, который до войны тоже был самым настоящим охотником и служил лесником. И Чодо видел в нем своего собрата.
— Шаманку я почувствовал в ней, — Баягиров говорил уверенно. — У нее руки — огонь. Такое пламя идет изнутри. От сердца. И такой огонь не тухнет. Даже в снегу.
— Ты это про Клавдию всерьез? — спросил Ковалев, косясь на эвенка. — А Ловец? Он что, по-твоему, тоже шаман?
Эвенк задумался. Потом покачал головой.
— Ловец — другой. Он — воин-шаман, которого духи послали. А она — целительница. Они — пара. Таких духовные люди тайги называют… — он запнулся, подбирая слова на русском, — «два огня». Один сжигает врагов. Другой — лечит своих. Вместе — сила.
Ковалев усмехнулся, похлопал эвенка по плечу, проговорил:
— Ладно, Чодо. Ты уж лучше немцев бей, а не шаманов среди своих ищи. А Клавдия — она просто толковая медсестра. Хорошая. Смелая. И руки у нее — да, золотые, но без всякой твоей шаманской магии.
Баягиров не стал спорить. Только посмотрел на свои пальцы, мозолистые, с обломанными ногтями, и тихо сказал:
— Ты просто не видел того, что видел я.
Пока шли последние приготовления, Липшиц, надев лыжи на валенки, оттолкнувшись палками, подкатил к Ловцу.
— Товарищ майор, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но в голосе все еще проскальзывали обиженные нотки. — Я понимаю, вы человек занятой. Но все же — когда вы познакомите меня с личным составом официально? Необходимо провести собрание, определиться с партактивом, выбрать парторга и комсорга.
Ловец посмотрел на него долгим взглядом.
— Товарищ комиссар, — сказал он. — За линией фронта у нас будут другие заботы. У нас будет одна цель — выжить и выполнить задание. Так что агитировать и налаживать политработу будете на привалах. Если останутся время и силы.
— Но…
— Никаких «но», — отрезал Ловец. — Я здесь командир. Вы — политработник. Советоваться я с вами буду, если сочту нужным. А пока — помогите бойцам упаковать все в дорогу и проследите за тем, чтобы ничего не забыли.
Он развернулся и пошел к Смирнову, который принес два лыжных комплекта. Ловцу и Себе. И Липшиц остался стоять с открытым ртом. А Рекс, проходя мимо, даже не взглянул на комиссара.