В то время, как Ловец и Угрюмов были на встрече с Жуковым, в барак, который по приказу Угрюмова отвели под пункт временной дислокации диверсионного подразделения с кодовым названием «Ночной глаз», постепенно подтягивались остальные. Стрельбы на полигоне прошли штатно. Но, поскольку никаких распоряжений по поводу дальнейшей программы учений ни Ловец, ни Угрюмов не оставили, Смирнов, оставшийся командовать, решил дать бойцам отдых.

В комнате, служившей одновременно и штабом, и местом для отдыха, собрались командиры взводов. Смирнов сидел во главе длинного стола, разложив перед собой карту. Ковалев расположился справа от него, задумчиво крутя в пальцах незажженную папиросу. Панасюк, командир пулеметного взвода, могучий старшина, занимал место напротив на лавке, привалившись спиной к стене и вытянув под стол ноги в кирзовых сапогах. Ветров, самый молодой из взводных, сидел с краю, время от времени поглядывая на дверь — все ждали, когда же доложат, что готов ужин.

Рекс, оставленный Ловцом на попечение Смирнова, разлегся в углу комнаты возле печки на старой шинели, положив голову на лапы. Но уши его были напряжены, и время от времени он поводил носом, будто принюхиваясь — не идет ли хозяин.

— Ну и дела, — проговорил Панасюк, почесывая затылок. — Вывели целую армию из котла — и на тебе, снова в тыл к немцам собираемся завтра вечером. А отдохнуть когда дадут хотя бы недельку? Десантники в отряде еле на ногах держатся.

— Война, старшина, — ответил Смирнов, не поднимая головы от карты. — На войне хорошо отдыхают только мертвые.

— Это ты верно говоришь, — согласился Ковалев, командир разведвзвода, зажигая наконец папиросу. — Но ведь и живым надо отдых давать. Нелегкая у нас служба. В разведке не расслабиться. Всюду немцы. А тут еще и Чодо командир решил вернуть в отряд. Замедлит он нас. Еле ходит после госпиталя… Да и Клавдия — женщина, а туда же, с нами в промерзлый лес собирается. Не женское это дело — в тылу у немцев воевать.

— Клавдия — боец, — возразил Ветров, командир взвода связи, и в голосе его прозвучало уважение. — Я видел, как она раненых вытаскивала из боя. Пули свистят, осколки летят, а она ползет, волочит за собой красноармейца. Не каждая баба так сможет.

— Сможет — не сможет, — проворчал Панасюк, — а жалко все равно. Молодая, красивая. Ей бы детей рожать, а не в лесах с ранеными ползать.

— Она сама выбрала, — возразил Смирнов. — Ее никто не заставлял. Добровольцем пошла. И, между прочим, старший санинструктор теперь. Угрюмов лично назначил.

— Угрюмов, — Ковалев усмехнулся. — Тоже мне, благодетель. Он нас на передке как пушечное мясо использует. Только и знает: задание, задание, задание.

— А ты бы что предложил? — спросил Смирнов. — Сидеть в тылу и чаи гонять? Война идет, Ковалев. И если мы не будем воевать, кто будет? Тем более, что мы умеем воевать с умом. А многие другие почему-то не умеют.

— Я не против воевать, — ответил Ковалев. — Я против того, чтобы нас использовали, как расходный материал. Вон, сколько ребят полегло в прошлом рейде. А за что? За то, чтобы Ефремов вышел из окружения? Вышел — и что? Его армия теперь в тылу, переформировывается. Месяца три, а то и больше она воевать не будет. А мы — снова в рискованный бросок в тыл к немцам.

— Не ной, Ковалев, — одернул его Панасюк. — Наше красноармейское дело — воевать. Приказ есть приказ. Ловец нас в пекло не бросит, чтобы за нашими спинами спрятаться. Он не таков. Сам с нами идет. Впереди. И командует грамотно. Не то, что некоторые…

— Ты про кого? — спросил Смирнов, поднимая голову.

— Да про многих, — Панасюк махнул рукой. — Про генералов, которые в штабах далеко от фронта сидят и карандашами на карте стрелки рисуют. А мы потом их приказы выполняем и кровь проливаем. Но Ловец — не такой. Он с нами на равных. И в атаку первым идет, и из боя последним выходит. Я таких командиров уважаю.

— Уважать — это хорошо, — сказал Ковалев. — Но уважением сыт не будешь. Вон, его повысили и даже орден, вроде бы, дали. Тебе Смирнов, тоже хорошее повышение выписали. А остальным что?

— А тебе, Ковалев, завидно, — усмехнулся Смирнов, — ничего, тебе медаль «За отвагу» точно положена. Я сам видел, как ты в Лушихино троих фрицев из автомата снял, когда они в наш фланг заходили. Если бы не ты, нам бы пришлось туго. Да и Панасюк заслужил. А Ветров под огнем связь обеспечивал. Тоже молодец. Так что не волнуйтесь, я теперь, как заместитель командира, похлопочу о наградах.

— Ладно, — Ковалев отмахнулся, но в голосе его уже не было прежней горечи. — Не в наградах дело.

— А в чем? — спросил Панасюк.

— А в том, чтобы живыми остаться, — ответил Ковалев. — И своих ребят уберечь. Ловец это понимает. Он не лезет на рожон, он действует с умом. Потому я с ним иду и в нем уверен.

— И я, — сказал Ветров. — И мы все. Потому что он — настоящий командир, который не подведет.

Рекс, до этого лежавший неподвижно, вдруг поднял голову, навострил уши. Он понимал, что люди говорят о его хозяине, и в его собачьем сознании промелькнуло что-то похожее на гордость: «Вожака уважают. Вожак — сильный. И стая — сильная».

Смирнов, заметив движение пса, улыбнулся.

— Смотрите, Рекс нас слушает. Понимает, поди, о ком речь.

— Умная овчарка, хоть и немецкая, — сказал Панасюк. — Я таких раньше не видел. Обычно, они настолько озверелые, что лучше сразу пристрелить. А этот пес другой. Спокойный, когда боя нет. А звереет только в бою. Да и умный он очень. Вон, на минном поле дорогу показал и немецких пулеметчиков вовремя нашел. Без него мы бы в Лушихино, может, и не пробились.

— А кормить его кто будет? — спросил Ветров. — Вон, смотрит он на нас голодными глазами.

— Точно, — спохватился Панасюк. — У меня в вещмешке еще трофейная тушенка осталась. Немецкая, в банке. Поделиться, что ли?

— Давай, — кивнул Смирнов. — Пес заслужил.

Панасюк полез в вещмешок, достал гостинец. Ковалев подал штык-нож, и старшина ловко вскрыл консервную банку.

— На, Рекс, угощайся, — Панасюк вывалил тушенку на газету, расстеленную на полу.

Пес подошел, понюхал, посмотрел на людей — словно спрашивая разрешения.

— Ешь, ешь, заслужил, — сказал Ковалев. — Небось, заждался, пока мы тут языками чешем.

Рекс аккуратно взял мясо, отступил на шаг и с видимым удовольствием съел почти половину. Остаток доел, взглянул на пустую газету и снова посмотрел на людей.

— Еще просит, — усмехнулся Ветров. — У тебя, старшина, что-нибудь еще есть?

— Есть, — Панасюк порылся в вещмешке, достал краюху черного хлеба. — Делиться надо.

Он отломил половину, протянул псу. Рекс взял хлеб, съел и его, потом подошел к Панасюку и лизнул его руку.

— Вот это да! — изумился старшина. — Благодарит, умница!

— Он у нас такой, — сказал Смирнов. — Овчарка с характером. И преданная. А уж умный этот пес, как сам Ловец.

— А что Ловец? — спросил Ковалев. — Ты его, поди, давно знаешь, Смирнов. Какой он? Не по службе, а по-человечески?

Смирнов задумался. Он достал трофейную зажигалку и папиросу, потом закурил.

— Ловец — он… слишком правильный, — сказал наконец. — Не курит. Не любит, когда зря гибнут люди. Всегда думает, как сделать все с наименьшими потерями. И себя не жалеет. В бою — первый, на привале — последний. Я таких командиров мало встречал.

— А с Клавдией у него что? — неожиданно спросил Ветров, и в голосе его послышалось любопытство. — Шашни крутит?

— Не наше это дело, — одернул его Панасюк. — Любовь — дело личное. А на войне — тем более.

— Да я просто спросил, — пожал плечами Ветров. — Вижу, как он на нее смотрит. И она на него. Неспроста это.

— Может, и неспроста, — сказал Смирнов. — Но лезть в чужую душу не стоит. У каждого своя война. И своя любовь.

— А ты, Смирнов, — спросил Ковалев, — женат?

— Был, — коротко ответил Смирнов, и лицо его помрачнело. — В сорок первом под Гомелем жена и дочка пропали. У родителей жены гостили перед самой войной… Может, живы в оккупации, может, нет.

— Прости, — сказал Ковалев. — Не хотел…

— Ладно, — Смирнов махнул рукой. — Война есть война. Главное — дело делать.

Рекс, доевший уже и хлеб, подошел к Смирнову, положил голову ему на колено. Смирнов погладил пса по жесткой шерсти.

— И ты, брат, навоевался? — спросил он. — Тоже отдыхать уже хочешь?

Пес вильнул хвостом, но не двинулся с места. Он чувствовал, что люди говорят о серьезных вещах, и хотел быть рядом.

— А что за новое задание? — спросил Панасюк, возвращаясь к теме. — Ловец, вроде, сказал — куда-то под Юхнов пойдем. Опять к немцам в тыл.

— Похоже на то, — кивнул Смирнов. — Там сейчас десантники Казанкина действуют. Пробивались навстречу своим, пока мы армию Ефремова выводили. Но не пробились. С тех пор связь с ними потеряна. Надо их найти, помочь, скоординировать действия.

— Но мы-то чем поможем? — спросил Ветров. — Нас всего ничего. Меньше роты. А там — целая десантная бригада.

— Не в количестве дело, — сказал Ковалев. — В умении. Мы можем пройти там, где обычная рота не пройдет. Умеем просачиваться незамеченными и бить там, где немцы не ждут.

— Это верно, — согласился Смирнов. — Ловец нас научил никогда не ломиться в лоб, а обходить вражескую оборону. Не стрелять зря, а бить наверняка.

— Он вообще много чему научил, — добавил Панасюк. — Я до него и не знал, что можно так воевать. С умом. С расчетом. А не нахрапом.

— Ловец появился, словно из неоткуда. Назвался парашютистом. Да только самолета там никто не видел. И парашюта у него не было. Зато были при нем приборы необычные… — вдруг проговорился Ветров, но не договорил, осекся, поняв, что сболтнул лишнее. И в комнате повисла тишина.

— Что? — переспросил Панасюк.

— Ничего, — спохватился Ветров. — Это я так. К слову пришлось.

— Ты чего-то не договариваешь, — прищурился Ковалев. — Откуда он, по-твоему?

— Оттуда же, откуда я и Ветров, — вмешался Смирнов, зло зыркнув глазами на Ветрова. — Из НКВД. Угрюмов Ловца к нам прислал на подмогу, когда деревню Иваники и высоту рядом с ней нужно было удержать. А легенда про парашютиста была у него для конспирации. Наш Епифанов тогда только что с другого секретного задания вернулся…

— Тоже хитрый гусь этот Угрюмов, — усмехнулся Панасюк. — Себе на уме. Но Ловца уважает. И прикрывает его.

— Потому что Ловец результат дает практический, а не на бумажке, — сказал Ветров, стараясь перебить собственные неудачные оговорки. — А практический результат наш Угрюмов ценит.

— И что Угрюмов? — спросил Ковалев. — Он-то чего хочет? Карьеру сделать на нашей крови? Или действительно дело делает?

— Думаю, и то, и другое, — ответил Смирнов. — Но он — мужик правильный. Своих не бросит. Тем более — Ловца.

— А как же Судоплатов? — спросил Панасюк. — Говорят, он Ловца к себе переманивал.

— Переманивал, — кивнул Смирнов. — Но Угрюмов не отдал. Отстоял.

— Значит, есть в нем все-таки тепло человеческое, а не только дерьмо начальственное… — сказал Ковалев.

— Тише! Отставить такие разговоры! При чем тут начальство и дерьмо? — возразил Смирнов. — За такие слова и загреметь под арест можно.

Но за Ковалева вступился Панасюк:

— А что по-твоему, Володя, начальство по нужде не ходит? Все мы люди. Немецкие пулеметы дерьмо и кровь из всех вышибают одинаково. Что из рядового красноармейца, что из генерала. Смерть всех ровняет. Но когда командир о тебе думает, это много значит.

Рекс, уставший от людских разговоров, снова улегся на шинель, положив голову на лапы. Он слушал голоса людей, и они успокаивали его. Эти люди были частью стаи. Они заботились о нем, кормили его, гладили. И он был готов защищать их, как защищал бы свою собственную семью.

В комнату заглянул один из бойцов — молодой десантник, тот самый, с обмороженным ухом, который чудом остался жив в рейде.

— Товарищи командиры, докладываю. На кухне каша поспела, — сказал он. — Разрешите идти кормиться?

— Иди, — кивнул Смирнов. — И остальным скажи. А мы скоро подойдем.

Десантник убежал по длинному коридору барака сообщить радостную весть бойцам.

— Ну что, — сказал Панасюк, поднимаясь, — пойдем, поедим. А то завтра снова в бой идти, а живот совсем похудел.

— Идем, — согласился Ковалев.

Они вышли из комнаты. Смирнов остался с Ветровым и, погрозив связисту кулаком, проговорил:

— В следующий раз, если сболтнешь лишнее про Ловца, в морду дам. Понял?

— Понял, виноват, — потупился Ветров.

* * *

Когда доехали, уже стемнело. Рядом с бараком, где теперь разместили группу, слышались голоса бойцов, где-то вдалеке лаяла собака. Угрюмов припарковал броневик у крыльца, но не глушил мотор.

— Иди, отдыхай, — сказал он Ловцу. — Завтра тяжелый день. Надо проверить готовность группы, провести последние стрельбы, проверить экипировку, уточнить маршрут. А я поеду к себе в штаб, писать докладную о «ценном немецком агенте» своему начальнику Абакумову.

— Вы тоже устали баранку броневика крутить, я знаю, что это нелегко без усилителя руля, — заметил Ловец.

— Ничего. Все усталые, когда идет война, — ответил Угрюмов. — Иди, Николай. Рекса своего забери у Смирнова. Пес, поди, заждался.

Ловец выбрался из броневика, захлопнув тяжелую дверцу, а Угрюмов развернул машину и уехал в сторону штаба в Можайске. Попаданец постоял, глядя вслед броневику, потом повернулся и пошел к бараку.

* * *

В комнате, где разместились командиры отряда, было протоплено и сильно накурено. Но там оказались лишь Смирнов и Ветров. Они сидели у стола, на котором была разложена карта. Рекс, устроившийся в углу на старой шинели вместо коврика, первым почувствовал хозяина. Пес вскочил, радостно виляя хвостом, подбежал к Ловцу, встал на задние лапы, чуть не сбив хозяина с ног, облизал лицо.

— Соскучился, дружище? — Ловец погладил Рекса и почесал за ушами. — Я тоже.

— Товарищ майор! — Смирнов встал, приветствуя командира. — Как прошла ваша встреча с командующим?

— Нормально, — Ловец прошел к столу, сел на свободный табурет. — Жуков благодарность объявил, сказал, что штаб фронта нами гордится.

— А орден вручили вам, товарищ майор? — поинтересовался Ветров.

— Пока нет. Для этого в Москву отдельно вызовут, — ответил Ловец, снимая шинель.

В комнате повисла тишина. Они думали, что командира уже наградили орденом Ленина. А, оказалось, что только объявили благодарность… И Ловцу показалось, что в их глазах читалось некоторое разочарование.

Смирнов спросил:

— А задание уточнили?

Ловец кивнул.

— Под Юхнов пойдем. Там наши десантники ждут помощи.

А Смирнов и Ветров смотрели на Ловца — спокойного, уверенного в себе, всегда знающего, что делать. И каждый из них думал: «С таким командиром не пропадешь, даже если снова будут вокруг холодные леса, болота и немцы». Они улыбнулись и вместе с Ловцом зашагали к кухне, где ждал ужин. Рекс пошел за ними, надеясь, что и ему перепадет что-нибудь вкусненькое из столовой.