— Капитан НКВД Епифанов, Николай Семенович, — Ловец пожал руку.

Рукопожатие у подполковника было крепким, чувствовалось, что пальцы у кавалериста цепкие, а кисть —натренированная владением шашкой.

— Знаю, знаю про вас, — Гребенников с интересом разглядывал Ловца, и в его взгляде читалось не просто любопытство, а профессиональная оценка боевого командира. — Наслышаны уже о ваших подвигах. Павел Алексеевич просил передать вам личную благодарность. Его впечатлили ваши смекалка, дерзость и храбрость. И, главное, — достигнутый вами результат. Но давайте пройдемте куда-нибудь, где можно спокойно поговорить. Разговор у нас будет долгий и серьезный.

— Пройдемте, товарищ подполковник, — Ловец кивнул в сторону неплохо уцелевшего здания комендатуры. — Оттуда мои бойцы уже немцев вынесли, разбитые окна заколотили и печку натопили.

Они прошли через перрон мимо закопченного вокзала к двухэтажному дому. Внутри красноармейцы из стрелковых батальонов быстро навели относительный порядок: вынесли трупы, проветрили помещения, подмели обломки стекол и рам, сняли и уничтожили портреты деятелей рейха и прочие германские символы, приволокли дрова и растопили печи. В большой комнате на втором этаже, бывшем кабинете начальника немецкого гарнизона, выбитые окна как раз заколачивали досками, прокладывая между ними рваные ватники для сохранения тепла в помещении. В полумраке на столе горела керосиновая лампа, освещая оперативную карту, привешенную на стене, которую немцы не успели уничтожить.

Гребенников, войдя, снял бурку, бросил ее на лавку и сразу подошел к немецкой карте. Он несколько минут изучал ее с интересом, сверяясь с собственной картой, которую достал из планшета. Потом повернулся к Ловцу.

— Хорошая карта, — одобрительно сказал он. — Подробная. Отличный трофей! Я в курсе и про прежний ваш подобный успех. Про пленение майора Рейнгарда и сорванную вами операцию «Снегочистка». Вы там отлично поработали. Садитесь, капитан. Разговор у нас будет долгий и, боюсь, не самый радостный. Положение тут у нас непростое.

Они сели за стол друг напротив друга. Подполковник закурил трофейную сигарету, выпустил струю дыма в потолок и заговорил:

— Для начала, капитан, я введу вас в курс общей обстановки. Чтобы вы понимали, какое место занимает ваша сегодняшняя победа во всей этой масштабной и, скажем прямо, пока не очень успешной операции наших войск в тылу врага.

Он развернул свою карту, густо испещренную пометками, и положил ее на стол.

— Смотрите. В конце января, по замыслу Ставки, мы должны были завершить окружение вяземской группировки противника. Для этого планировалось объединить усилия 33-й армии генерала Ефремова, наступающей с востока, нашего 1-го гвардейского кавалерийского корпуса, прорывающегося с юго-востока через Варшавское шоссе, и 4-го воздушно-десантного корпуса, который высаживался в районе Озеречни, чтобы перерезать железную и шоссейную дороги на направлении Вязьма — Смоленск. Одновременно с нами с севера к Вязьме должен был подойти 11-й кавалерийский корпус полковника Соколова, выдвинувшийся со стороны Калининского фронта. Ему удалось пробиться к автостраде и закрепиться в селах Азарово и Черново. Сейчас его передовые части приблизительно в 6 километрах севернее передовой группы нашего кавкорпуса. Однако соединиться нам пока и не удается. Мешают немцы.

Ловец слушал внимательно. Попаданец знал эти события в общих чертах из той своей истории, которую изучал в будущем. Но знать по учебникам или даже архивным документам и слышать от непосредственного участника событий, который, к тому же, занимает важную должность при штабе, — это разные вещи.

— На бумаге выглядело гладко, — продолжил Гребенников с горькой усмешкой. — На деле же… 27 января наши передовые части, — 2-я гвардейская, 5-я и 75-я кавдивизии, — пробились через Варшавское шоссе. В ночь на 28-е прорвались остальные. Штаб корпуса во главе с Павлом Алексеевичем перешел шоссе 30 января, воспользовавшись сильной метелью. И с 30 января мы приступили к главной задаче — удару на Вязьму.

Гребенников тяжело вздохнул.

— Но взаимодействия с Ефремовым наладить не удалось. Его 33-я армия, прорвавшись за линию фронта, тоже двигалась к Вязьме, но шли мы, по сути, сами по себе. Ни связи нормальной, ни согласованных ударов. Немцы этим воспользовались. Они подтянули резервы к Вязьме, перебросили пехоту, танки на большак Юхнов — Вязьма. И наш удар захлебнулся. Мы понесли потери и вынуждены были отступить в леса.

Ловец кивнул. Он знал, что в той истории так и было. Белов отошел, Ефремов застрял в лесах, а десантники…

— А что с десантниками? — спросил он. — Как развивается ваше взаимодействие с 4-м корпусом?

— А вот с ними — отдельная история, — Гребенников снова затянулся табачным дымом. — 8-ю воздушно-десантную бригаду подполковника Онуфриева выбросили в конце января под Озеречню. Потеряли при десантировании почти половину личного состава. Собрали чуть больше восьмисот штыков. Сейчас она действует совместно с нами, юго-западнее Вязьмы. Привязана к корпусу и выполняет наши задачи. Вырвать ее оттуда сейчас невозможно, да и нецелесообразно — у нас самих сил осталось немного.

Он снова ткнул пальцем в карту.

— В первой половине февраля командование фронта решило перебросить в район Желаньи остальные силы 4-го воздушно-десантного корпуса. С 16 по 23 февраля туда решили высадить 9-ю и 214-ю бригады — около семи тысяч человек. Высадили, сбросили вооружение, боеприпасы. Но опять же — многие парашютисты приземлились не туда, заблудились в лесах, напоролись на немцев, не нашли припасы, а с оставшимися связь сильно хромает. Штаб корпуса во главе с генералом Левашовым вылетел в Желанью в ночь на 23 февраля. И в ту же ночь генерал Левашов погиб — фашистская пуля оборвала его жизнь, когда самолет был еще в воздухе. Командование принял полковник Казанкин.

— Я слышал об этом, — тихо сказал Ловец. — Тяжелая потеря.

— Еще бы, — Гребенников сжал зубы. — Сейчас 9-я и 214-я бригады кое-как собрали до половины личного состава, пытаются пробиться к Варшавскому шоссе, чтобы соединиться с 50-й армией генерала Болдина. У них приказ: прорываться в район Ключи и Горбачи. Встречное наступление Болдина началось 23 февраля. Но, — подполковник развел руками, — связаться с 50-й армией десантники до сих пор не могут. А немцы тем временем наращивают силы на «Варшавке». И 8-я бригада Онуфриева, и эти две — 9-я и 214-я — они дерутся героически, но разрозненно. Нет единого кулака. Да и многие парашютисты при высадке потерялись в лесах и до сих пор не вышли на связь. А грузов для десанта удалось подобрать только треть. Впрочем, я вижу, что вы кое-кого из этих заблудившихся парашютистов успешно собрали под свое крыло.

Он посмотрел на Ловца, слегка улыбнувшись. Но, попаданец по-прежнему молчал, лишь слушал и кивал. Тогда подполковник продолжил:

— А теперь самое главное, капитан. 33-я армия Ефремова. Она сейчас зажата в лесах юго-западнее Вязьмы. Уже почти месяц воюет с большим трудом, попав в окружение. Слишком стремительно и далеко Ефремов рванул в западном направлении. Тылы не успели за войсками. Все обозы достались немцам. Вот и сидит теперь Ефремов без боеприпасов, без продовольствия, люди пухнут с голоду, последних коней доедают. Раненых — тысячи. Связь с Большой землей — через раз. Самолеты из-за погоды летают редко. Да и не все долетают до партизанских аэродромов. Ефремов держится, он говорит, что и в окружении способен бить врага. И, если немцы окружили, то еще не значит, что победили. Он очень упрям. Но долго так для него продолжаться не может. Местные партизаны, конечно, помогают, чем могут, собирают по деревням хлеб, картошку, мясо, зерно. Но этого мало. Катастрофически мало.

Гребенников встал, прошелся по кабинету, продолжая говорить:

— Вы, капитан, сейчас взяли Угру. Это не просто станция. Это очень важный населенный пункт. Он словно ключ. Понимаете? Вы не только перерезали железную дорогу Вязьма — Брянск. Вы создали плацдарм посередине между всеми нашими силами, разбросанными южнее, юго-западнее и юго-восточнее Вязьмы.

Ловец наконец-то нарушил свое молчание, он воскликнул:

— И потому теперь у нас появляется реальный шанс не просто вытащить армию Ефремова из котла, а скоординировать действия всех сил в тылу врага в этом районе! Это уникальная возможность изменить ситуацию в самом основании всего Ржевско-Вяземского выступа в нашу пользу. Но для этого нужен координационный штаб, который сможет поддерживать связь с Ефремовым, передать ему наши с вами наработки по совместным действиям, определить, куда и когда каким частям 33-й армии следует прорываться. И, одновременно, помочь наладить связь с остальными кавалеристами и десантниками.

Подполковник кивнул.

— Павел Алексеевич считает, — продолжил Гребенников, — что лучшей кандидатуры, чем вы, для этого нет. Вы ходите по тылам, как у себя дома. У вас есть опыт, люди, трофейные радиостанции и даже боевая техника. И потом, — он усмехнулся, — вы, капитан, видимо, чем-то очень ценным заинтересовали не только Белова, но и людей повыше. Ко мне перед вылетом подошел командир партизанского отряда, которого нам прислали из Москвы для формирования регулярного партизанского полка. Майор Жабо Владимир Владиславович из НКВД, как и вы. Слышали о таком?

Ловец внутренне напрягся. Жабо! Как же он мог забыть! Легендарный командир, пограничник, лично знакомый с Жуковым. Тот самый, который в ноябре 41-го эвакуировал мать и сестру Георгия Константиновича из-под Угодского Завода, разгромив заодно штаб 12-го корпуса немцев, за что получил орден Ленина. Тот самый, которого сам Жуков характеризовал как «исполнительного и решительного командира».

— Слышал, хотя лично не знаком, — коротко ответил Ловец. — О нем говорили у нас в Особом отделе Западного фронта в связи с успехом операции возле Угодского Завода. Рассказывали, что героический человек.

— И правильно рассказывали, — кивнул Гребенников. — Человек он серьезный. Кадровый пограничник, еще с 32-го года в войсках. Родился на Донбассе в девятом году, учился в Харькове, во Второй школе погранохраны, потом служил в Туркмении, в 46-м погранотряде, маневренной группой командовал. В действующую армию добился перевода в июне 41-го. Был замкомандира полка, а в октябре, после расформирования дивизии, Жуков лично назначил его командиром отряда особого назначения при штабе Западного фронта. И вот теперь, в конце февраля, буквально пару дней назад, его перебросили к нам с задачей сформировать партизанский полк в Знаменском районе. Объединить мелкие отряды, наладить взаимодействие с десантниками и с нами.

— И что же он? — спросил Ловец.

— А он, узнав, что я иду с двумя эскадронами к вам на помощь в Угру, попросил передать, что он в курсе ваших дел, — Гребенников внимательно посмотрел на Ловца. — Сказал, что наслышан о «Ловце» и его «лесных призраках». И что, когда его полк будет сформирован, — а это вопрос ближайших дней, — он намерен лично с вами встретиться и обсудить вопросы взаимодействия. Похоже, капитан, у вас появится очень серьезный сосед и, надеюсь, полезнейший. Но, сами понимаете, не всегда все гладко бывает во взаимоотношениях. У всех характеры разные… Слышал я, что у вас за спиной стоят Угрюмов и Судоплатов, а у Жабо — сам Жуков. И вряд ли два таких амбициозных человека с такими покровителями уживутся вместе без шероховатостей… — Гребенников покачал головой. — Смотрите, не перегрызитесь. Нам сейчас не до амбиций. Нам надо Ефремова спасать и немцев бить.

Ловец усмехнулся. Подполковник оказался весьма словоохотливым. Но, попаданец вполне понял намек. Действительно, ситуация складывалась непростая. С одной стороны — он, Ловец, едва вышедший из тени своего нелегального положения после перемещения во времени и получивший негласную поддержку от Угрюмова и Судоплатова. С другой — Жабо, легендарный диверсант из ОСНАЗа, за спиной которого стоит не менее легендарный командующий фронтом… Их встреча могла стать или началом мощного союза, или непримиримым конфликтом, который дорого обойдется общему делу.

— Я не для того сюда шел, чтобы со своими же грызться, товарищ подполковник, — твердо сказал Ловец. — Если Жабо — боевой командир, мы найдем с ним общий язык. У нас одна цель — бить немцев.

— Это хорошо, что вы так понимаете, — одобрительно кивнул Гребенников. — А теперь по существу. Павел Алексеевич приказал: ваш отряд остается здесь, в Угре и поступает в оперативное подчинение штаба корпуса. Командование отрядом временно передаете майору Васильеву. А вы, капитан, с группой самых надежных своих людей готовитесь к тому, что прямо сказано в вашем предписании. К непосредственной координации. Ваша задача — создать оперативный штаб для взаимодействия всех наших сил и достучаться до Ефремова. Передать ему вот эти документы, — Гребенников протянул запечатанный пакет, — и координаты, где мы сможем встретить его для совместного удара по немцам ради прорыва навстречу друг другу. Маршрут обсудим сейчас по карте. Выделим вам необходимый наряд сил и средств. Вы же прекрасно умеете пользоваться лыжами, как мне доложили… И… С вами пойдут мои связные, знающие этот район.

Ловец взял пакет, посмотрел на солидные сургучные печати. Это был непредвиденный сюрприз. У него забирали отряд, но наделяли правом координировать между собой действия всех разрозненных частей, оказавшихся в тылу у немцев возле основания Ржевско-Вяземского выступа. Впрочем, положение координатора действий давало и кое-какие преимущества.

Взвесив все «за» и «против», Ловец дал согласие:

— Сделаю, товарищ подполковник.

— Знаю, что сделаете, — Гребенников привстал, взял хорошо отточенный простой карандаш, приготовленный еще прошлым хозяином кабинета, которого застрелили во время штурма. — Давайте построим путь по карте. Время не ждет. Ефремову с каждым днем все тяжелее.

Они склонились над столом. Гребенников уверенной рукой намечал маршрут: лесами, минуя крупные дороги, по руслам замерзших речушек, через железнодорожное полотно в неохраняемом месте… А за окнами комендатуры сгущались ранние зимние сумерки, разбавляемые всполохами огня. Все еще догорали цистерны на захваченной станции. В морозном воздухе снова кружились хлопья снега. Слышалось ржание лошадей — это к Угре подходили все новые передовые части кавалерийского корпуса Белова.

Новая страница этой войны, переписанная попаданцем по-своему, уже начиналась. Но цена этих изменений была высокой. И Ловец понимал, что не имеет права на ошибку. Тем более теперь, когда история уже пошла немного по-другому. Ведь в тот прошлый раз из его истории именно этот самый Жабо со своим партизанским полком пытался отбить станцию Угра у немцев. Вот только, было это гораздо позже, в конце марта. А сейчас еще только заканчивался февраль, последний день которого догорал снаружи…

Они просидели над картами и за разговорами до позднего вечера. Ординарец подполковника дважды приносил им поесть. Гребенников оказался не только грамотным штабистом, но и местным жителем, прекрасно знающим окрестности. Он подробно объяснил Ловцу, где сейчас находятся основные силы немцев, какие дороги усиленно патрулируются, и какими путями можно пройти незамеченным. И попаданцу предстояло отправляться в новый опасный поход сквозь тылы противника.