Снаружи донесся шум и крики. Ловец вскочил, схватив винтовку. Рекс мгновенно оказался на ногах, глухо зарычав. Но в следующую секунду в штабную избу вбежал запыхавшийся связной.

— Товарищ капитан! Кавалерия от генерала Белова подошла!

Ловец выдохнул, расслабился. Потом, улыбнувшись, потрепал пса по загривку:

— Спокойно, дружище. Это свои.

Он вышел на крыльцо. По деревенской улице, разбитой недавней бомбежкой, но уже расчищенной от трупов, двигались конники. Усталые, заиндевевшие лошади тяжело ступали по снегу, всадники в кубанках и бурках, с автоматами ППШ смотрелись настоящими былинными богатырями среди заснеженных развалин. Впереди, на поджаром гнедом коне, ехал командир — полковник с лихими усами, в папахе с красным верхом.

Увидев Ловца, он осадил коня, лихо спрыгнул, кинув поводья подбежавшему ординарцу, и широким шагом направился к крыльцу.

— Полковник Баранов, командир отдельной кавалерийской группы 1-го гвардейского кавкорпуса, — отрекомендовался он, протягивая руку, чтобы поздороваться. — А вы, стало быть, тот самый капитан Епифанов с позывным «Ловец»? Наслышан, наслышан. Генерал Белов велел передать, что вы нам всем здорово помогли объединить усилия.

— Спасибо, товарищ полковник, — Ловец пожал протянутую руку. — Рад видеть подкрепление. У нас тут без вас горячо было.

— Вижу, — Баранов окинул взглядом деревню, сложенные в ряд трупы немцев, которых еще не успели похоронить, черные воронки от бомбежки, разрушенные дома. — Хорошо поработали. Немцы, поди, теперь долго вспоминать будут вашу атаку. Ну, давайте, капитан, вводите в курс дела. Где фронт, где тыл, куда следовать?

Они зашли в штабную избу. Ловец разложил карту, коротко обрисовал обстановку, сложившуюся к моменту подхода кавалеристов:

— Партизаны капитана Курилова ворвались в Ивашутино. Части полковника Соколовского их поддерживают с левого фланга ударом на Старое Левкино. На правом фланге рота лейтенанта Прохорова пока держится на трофейной батарее в Абрамово. Огнем орудий оттуда удалось подавить вражескую артиллерию в Прокшино и в Колодезях. По сведениям моей разведки, после своей неудачной атаки из Чертаново, которая привела к потере четырех танков, немцы откатились на правом фланге юго-восточнее, к линии дорог Кобелево-Долженки-Замыцкое. А северо-восточнее спешно выстраивают оборону от Замыцкого через Заворыкино и Чертаново к Медведево.

Баранов слушал внимательно, изредка задавая уточняющие вопросы. Рекс, сидевший у ног хозяина, внимательно следил за полковником, но не рычал, видимо, признал в нем своего.

— Значит, так. Не пускают нас немцы к станции Темкино, что и следовало ожидать, — подвел итог Баранов, когда Ловец закончил доклад. — Получены новые указания с Большой земли. План изменился. Само Темкино брать пока сил нету. Потому приняли решение прорываться в обход чуть южнее. Мои кавалеристы пойдут на прорыв по левому флангу. Попробуем заскочить в тыл к немцам возле Заворыкино. Пехота Ефремова, которая скоро подтянется, будет наступать на Чертаново. А ваша группа, капитан, будет прокладывать путь, как и раньше. У вас это хорошо получается. Двигайтесь дальше на восток в направлении Желтовки и далее на Лушихино и Воскресенск. Там у противника слабое место на стыке 189-й пехотной дивизии с остатками 20-й танковой дивизии. И это надо использовать, чтобы поскорее соединиться с нашим фронтом. Половина поселка Воскресенск на реке Воря уже занята нашими войсками. Сейчас там идут бои. Одновременно десантники полковника Онуфриева наносят удар на Юхнов с тыла. Генералы Болдин и Голубев тоже активизировали усилия своих армий. А севернее в районе Семеновского атакует 5-я армия Говорова. Ставка усилила направление артиллерией, снятой с укрепрайонов обороны Москвы, и тремя бригадами. Так что силы немцев сейчас раздерганы по разным направлениям. И, если мы будем действовать быстро, то они не успеют организовать оборону сразу на всех участках наших прорывов. К тому же, группа майора Жабо успешно удерживает станцию Угра, отвлекая и туда немалые силы немцев. А западнее партизаны контролируют город Дорогобуж. Так что действуйте, капитан! Сейчас самое подходящее время. Ваша группа на острие прорыва. Командование надеется на вас. Генерал Белов просил передать лично: если вам что-то понадобится, — подкрепление, оружие, боеприпасы, — обращайтесь напрямую. Считайте, что вы теперь под его личным покровительством.

Ловец кивнул, хотя про себя отметил, что покровительство Белова — штука хорошая, но и ответственность большая.

— Еще одно, — добавил полковник, понижая голос. — У нас есть сведения, что немцы ждут подкрепления со стороны Смоленска и готовят новую операцию по более тщательному блокированию 33-й армии. Хотят ударить с двух сторон, от Вязьмы и от Знаменки, чтобы рассечь окруженные части и сомкнуть еще одно кольцо.

— Когда планируют? — спросил Ловец.

Полковник ответил:

— По нашим данным — в ближайшие три-четыре дня перебросят силы и начнут наступление. Так что время поджимает.

Ловец задумался. Его планы летели к черту. Все получалось совсем не так, как он задумывал. Большие чины решили по-другому. Что-то явно поменялось. Но, к лучшему или к худшему, он пока не мог знать. Во всяком случае, никакого немецкого рассекающего удара по окруженной 33-й армии в том марте 1942 года, который он изучал в своей истории, не случилось. Удар по остаткам окруженцев немцы нанесли позже, во время операции Ганновер, начавшейся только в мае. Теперь же события явно ускорялись. Немцы активизировались раньше срока. И потому надо спешить. Есть всего несколько дней, чтобы вывести армию, обеспечив ей коридор. Надо разведать и подготовить прорыв по новому маршруту, защитить фланги, отбить возможные контратаки. Задача сложная. Но он уже привык делать почти что невозможное на этой войне.

— Спасибо за подробную информацию, товарищ полковник, — сказал он. — Будем работать вместе.

Баранов уехал к Ефремову, оставив эскадрон авангарда в распоряжении Ловца для усиления. А через полчаса снова послышались радостные крики: головные части 33-й армии входили в Прудки.

Ловец вышел на окраину деревни встречать своих. Рекс, как всегда, был рядом. Мимо тянулись колонны усталых, обовшивевших, голодных, одетых в рваные шинели, но не сломленных бойцов. Они шли, опираясь на винтовки. На волокушах тащили за собой пулеметы и минометы. У многих были трофейные немецкие карабины. Но глаза у всех горели надеждой на скорый прорыв к своим на Большую землю.

— Здравствуй, Епифанов! — окликнул его знакомый голос.

Ловец обернулся и увидел группу кавалеристов, останавливающихся на окраине деревни. А среди них ехал майор Васильев, который привел свой эскадрон, второй из группы полковника Баранова, пополненный после боев и теперь насчитывавший больше сотни всадников. Майор сидел на гнедом коне без шапки, лицо в копоти, на щеке запеклась кровь — видимо, зацепило мелким осколком, но перевязываться на скаку было некогда.

— Михаил Семенович! Ты ли это? — Ловец шагнул навстречу. — Рад видеть живым!

— Жив я, Николай, — усмехнулся Васильев. — И, как видишь, не один. Командарм заменил меня в Угре и приказал идти в арьергарде кавгруппы. Говорит, раз твой знакомый капитан там, значит, будет жарко, но с ним не пропадешь.

— Не пропадем, — пообещал Ловец. — Располагай людей в деревне. Пока передышка. Потом пойдем дальше.

Майор кивнул и сказал, посмотрев на небо:

— Тучами опять заволакивает. Значит, скоро снова снег повалит. Тогда и мы вперед двинем, чтобы с самолетов немцы на марше нас не засекли.

— Да. Скорее бы уже, — согласился Ловец. — А то налетят опять, а у нас здесь даже зениток нету нормальных. Только пулеметы.

Васильев отдал распоряжения своим подчиненным, потом спрыгнул с коня и подошел ближе, с любопытством разглядывая Рекса.

— Это тот самый пес? Про которого вся армия уже говорит? Немецкая овчарка, что перешла на нашу сторону?

— Тот самый, — Ловец погладил собаку. — Рекс его зовут.

Рекс, услышав свое имя, поднял голову и внимательно посмотрел на Васильева. Тот протянул руку, пес обнюхал ее и, видимо, признав за своего, позволил себя погладить.

— Чудеса, — покачал головой майор. — Немецкая собака, а наших слушается. Может, и с немцами когда-нибудь так будет?

— Будет, — уверенно сказал Ловец. — Обязательно будет. Но не сейчас. Сейчас их бить надо.

Майор кивнул, закурил папироску, протянул портсигар Ловцу. Тот отказался — он не курил с самого начала, еще в своей прошлой жизни. Берег спортивную форму и не собирался изменять своему принципу даже на этой войне. Вокруг не было качалок, фитнес-клубов и спортзалов, но были лыжи и постоянные физические нагрузки не меньшие, чем при любых самых серьезных тренировках.

— Слушай, капитан, — вдруг спросил Васильев, понизив голос. — А с чего это слухи ходят, что ты с того света выбрался? Что тебя, вроде бы, немцы убили, а ты снова жив?

Ловец помолчал, глядя, как мимо идут колонны окруженцев, как тащат волокуши, как хмурое небо низко нависает над лесом, снова затягиваемое тучами. Потом ответил тихо, кивнув:

— Есть в этом доля правды, Михаил. Чуть не убили меня. Но, как видишь, я жив. И я буду воевать, пока немцев не победят окончательно. Или пока меня окончательно не убьют. А остальное… остальное неважно.

Майор долго смотрел на него, потом проговорил:

— Верю. И другим скажу, чтоб верили. Спасибо тебе, капитан. За все спасибо.

Они обнялись, и майор, еще раз погладив немецкую овчарку, снова сел на коня и отъехал к своим кавалеристам. А Ловец еще какое-то время стоял возле штабной избы, глядя, как прибывают и прибывают войска. 33-я армия выходила из окружения. Не вся, не сразу, постепенно, жидкими растянутыми колоннами, но выходила из котла, втягиваясь на плацдарм за Угрой. И в этом была и его заслуга.

Рекс ткнулся носом в руку, напоминая о себе. Ловец опустил взгляд и встретился с умными карими глазами собаки.

«Ты хороший вожак, — пришла мысль. — Ты заботишься о своей стае».

«Спасибо, друг, — мысленно ответил псу Ловец. — Вместе мы справимся».

Их ждали новые дела, новые бои, новая жизнь. И в этой жизни, среди смерти и разрушений, было место для маленького чуда — для дружбы человека и собаки, преодолевшей границы привычного коммуникационного барьера между животными и людьми.

Ловец бросил взгляд туда, где среди почерневших от копоти развалин и свежих могил теперь снова кипела жизнь — подходили все новые колонны окруженцев, разгружались сани с ранеными, комендантские патрули наводили порядок. Ловец разглядывал прибывших. Вдруг там, среди них мелькнула знакомая женская фигура. Клавдия!

Она шла в колонне, помогая раненым, и, заметив взгляд Ловца, улыбнулась той самой улыбкой, от которой у него внутри все переворачивалось.

Клавдия прошла мимо Ловца вместе с санями, на которых лежали раненые. Чуть задержавшись, она обернулась, заметила его и крикнула:

— Я знала, что ты жив, капитан!

Передав лямку от саней какому-то бойцу, она остановилась, придерживая рукой край потрепанной шинели, развевающийся на ветру, и смотрела в его сторону. Даже с такого расстояния Ловец разглядел этот взгляд — открытый, прямой, чуть насмешливый, словно она говорила: «Ну что, герой, снова встретились? А я вот здесь, жива. И я тебя жду».

Ловец поднял руку, помахал ей. Клавдия ответила — взмахнула рукой, и даже сквозь расстояние и людскую суету до него долетел ее звонкий, чуть хрипловатый смех. И тут с неба послышался нарастающий гул. Все замерли, прислушиваясь. Гул приближался — тяжелый, надсадный, знакомый до дрожи. В дали в облачных прорехах, которые еще не успели затянуться, показались черные точки.

— Немецкие самолеты! — первым крикнул кто-то.

— Воздушная тревога! Пулеметы на треноги! Всем в укрытия! Быстро! — раздались команды по всей деревне.

Из-за низких облаков вынырнули пять «Юнкерсов», «штуки» явно шли к Прудкам. Ловец похолодел. На плацдарме и в этой маленькой деревне скопились тысячи окруженцев. И там, возле саней с ранеными, на открытом месте осталась Клавдия!

— Ложись! — скомандовал кто-то рядом.

Хотя самолеты были еще далеко и опасности пока не представляли. Но нервы у всех были на пределе. И люди попрыгали в траншеи. А «Юнкерсы» уже неслись над лесом. И через несколько секунд со стороны Прудков по ним заработали пулеметы.

Разноцветные трассеры прорезали небо. Но вражеские самолеты это не останавливало. «Лаптежники» атаковали, пикируя на деревню с включенными сиренами. Через мгновения донеслись первые разрывы. Глухие, тяжелые удары бомб сотрясали воздух на краю деревни. Ловец стиснул зубы. Он видел, как окруженцы, не успевшие укрыться, мечутся между воронками; как сани с ранеными переворачиваются…

А Клавдия, вместо того чтобы спрятаться, наверняка перевязывает кого-то под бомбами, потому что она такая — не может иначе.

— Лежать! Не дергаться! — приказал он, видя, что Ветров и некоторые другие бойцы порываются подняться из траншеи, вырытой недалеко от штабной избы, чтобы броситься на помощь. — Мы сейчас ничем не поможем.

Он говорил жестко, даже грубо, но внутри у него все переворачивалось. Рекс, забившийся в траншею рядом, поднял голову и посмотрел на хозяина. В его мыслях промелькнуло беспокойство:

«Там опасно, вожак. Огонь с неба. Я чую страх многих людей».

«Знаю, — мысленно ответил Ловец. — Но мы ничего не можем сделать».

Впрочем, он попытался достать немецкий самолет из винтовки, но на этот раз не попал. Бомбежка длилась минут десять, показавшихся вечностью. Земля ходила ходуном от разрывов. Потом самолеты ушли, и в наступившей тишине было слышно только, как потрескивает огонь в загоревшихся бревнах разрушенных взрывами изб, да кричат раненые.

Ловец поднялся, отряхнулся. В ушах еще стоял звон от разрывов, но он уже бежал туда, где мелькнула перед самой бомбежкой знакомая фигура. Рекс мчался рядом, параллельным курсом.

Они пробирались между воронками, перепрыгивая через обломки, огибая убитых. Вокруг метались люди, кто-то тушил пожар, кто-то что-то вытаскивал из-под перевернутых волокуш. Черный дым стелился по земле, смешиваясь со снежной пылью.

Большие сани, которые везла Клавдия вместе с другими санитарами, впрягшись в них на бурлацкий манер, лежали на боку, опрокинутые взрывной волной. Раненых, что были на них, разметало. Кому-то повезло пережить бомбежку, а кто-то лежал на снегу уже мертвым.

Клавдия стояла на коленях возле одного из раненых, которому еще можно было помочь. Она перевязывала молоденького паренька с развороченной осколком ногой, не обращая внимания на то, что вокруг еще дымятся воронки, а немецкие самолеты могут вернуться в любой момент.

— Клава! — крикнул Ловец, подбегая к ней.

Она обернулась. Лицо ее было в копоти, на лбу — кровь из рассеченной брови, шинель залатана, посечена и прожжена в нескольких местах, но глаза горели тем же упрямым огнем, который он запомнил с прошлой их встречи.

— Жив, — выдохнула она и улыбнулась. — А я тут раненого бинтую… Давай, помоги дотащить его до подвала. А то снова налетят стервятники проклятые…

Ловец подхватил бойца. Рекс суетился рядом, облизывая лицо парня — тот был без сознания, но дышал. Вдвоем они быстро дотащили его до ближайшего уцелевшего подвала, где уже разворачивался полевой лазарет. Сдали с рук на руки другим санитаркам и вышли наружу.

За деревней опять рвались бомбы. На этот раз «Юнкерсы» утюжили окрестности, потому что колонны окруженцев уже рассредоточились, укрылись в лесу, в траншеях, в сугробах. Потери были, но не такие страшные, как могли бы быть, останься они все на одном пятачке между деревенскими домами, от большинства которых почти ничего уже не осталось. Бойцы Ефремова научились рассредоточиваться за время, проведенное в окружении. Потому что от быстроты реакции на воздушные атаки зависело их выживание.

— Ты как? — спросил Ловец, оглядывая Клавдию.

— Нормально, — отмахнулась она, вытирая кровь с лица рукавом. — Царапина. А ты… ты ведь уйдешь опять?

Ловец посмотрел на нее. Женщина стояла перед ним — чумазая, простоволосая, в потрепанной грязной шинели, но в глазах — тот самый свет, который он уже видел там, в той траншее… Свет жизни. Свет надежды.