Кабинет командующего Западным фронтом был просторным, но неуютным. На столе — несколько телефонов, настольная лампа, развернутая карта, остро отточенные карандаши и чернильница. На стене над столом — портреты Ленина и Сталина. На другой стене — оперативная карта Западного фронта с разноцветными флажками-булавками.

Георгий Константинович Жуков сидел за столом, хмуро разглядывая донесения. Под глазами — темные круги, лицо одутловатое от недосыпа, но взгляд цепкий, тяжелый, не терпящий возражений. Он только что вернулся с заседания Ставки, где в очередной раз доказывал, что для разгрома группы армий «Центр» нужны резервы, которых нет. Сталин слушал, хмурился, но резервов обещал выделить лишь самый минимум. Ржевско-Вяземская операция затягивалась и не приносила того результата, на который Ставка рассчитывала изначально. Это было очевидно.

В дверь постучали.

— Да, — рявкнул Жуков, не поднимая головы.

— Товарищ командующий, к вам майор государственной безопасности Угрюмов, — доложил заместитель.

Жуков поднял глаза, кивнул. Угрюмов вошел почти бесшумно, как всегда, — подтянутый, в хорошо сидящей форме, с непроницаемым лицом со шрамом через всю щеку. Он прикрыл за собой дверь и замер, ожидая, когда его пригласят.

— Садись, майор, — Жуков кивнул на стул напротив. — Докладывай.

Угрюмов сел, положил на стол папку, но раскрывать не торопился. Жуков смотрел на него исподлобья, постукивая карандашом по столу. В этом жесте чувствовалась привычная для командующего резкость, но Угрюмов знал Жукова давно — еще на Халхин-Голе пересекался с ним.

— Что у тебя за срочность? Я только что с совещания в Ставке вернулся.

— Товарищ командующий, — начал Угрюмов ровным, спокойным голосом, — поступила информация, которая требует изменения плана вывода 33-й армии из окружения.

Жуков нахмурился. Он и без того уже поспорил со Сталиным о необходимости скорейшего вывода 33-й. А каждый раз спор с Верховным обходился Жукову дорого. Такой разговор всегда сопровождался величайшим нервным напряжением. Ведь нельзя было знать заранее, как Сталин отреагирует. И потому для Жукова в подобных спорах присутствовал риск разгневать генсека, который он, впрочем, вполне осознавал. От того и переживал, хотя вида старался не показывать. Но, от Угрюмова ему трудно было скрыть свое душевное состояние

Жуков не любил особистов, но Угрюмова он знал давно. Тот не был паникером, не вмешивался попусту в его дела и не лез с глупыми предложениями. А если пришел для разговора наедине, значит, есть на то веская причина.

А Угрюмов сообщил:

— Только что особым отделом Западного фронта проведена успешная операция.

— Какая еще операция? — Жуков удивленно взглянул на майора госбезопасности.

Угрюмов пояснил:

— Выявлено предательство в штабе 33-й армии.

Жуков поморщился. Он помнил их прошлый разговор. Угрюмов тогда принес какие-то непонятные данные, говорил о засланных немцах, о планах уничтожения 33-й армии Ефремова под Вязьмой. Жуков отнесся с недоверием, но доложил в Ставку все те соображения, которые сообщил ему Угрюмов. Сталин приказал разобраться. И вот — разбирались до сих пор.

— Арестовали кого-то? — коротко спросил Жуков.

Угрюмов кивнул и ответил:

— Так точно. Начальника связи и еще троих штабных. Они признались, что сотрудничали с врагами. Через них немцы из службы Абвера получали сведения о наших планах прорыва. Враги узнали о времени, о маршруте, о силах и подготовили капкан для Ефремова в Темкино. Они собираются всеми силами защищать станцию и железную дорогу, подготавливают там оборонительный рубеж.

Жуков медленно положил карандаш. Лицо его стало жестче, в глазах мелькнула ярость, но он сдержался. Предательство на войне он ненавидел люто. Но сейчас было не время для эмоций. Он встал и прошелся по кабинету. Остановился, глядя на большую карту на стене. Потом спросил:

— И что предлагаешь делать?

Майор продолжал:

— Немцы, товарищ командующий, готовят встречу. Они перебрасывают в район станции Темкино 19-ю танковую дивизию из-под Вязьмы и 221-ю охранную дивизию из тыла. И это, не считая тех сил, которые там уже были. Если мы ударим по старому плану — армия Ефремова застрянет в Темкино и попадет в огневой мешок. Оттуда ей будет не пробиться на северо-восток к реке Малая Воря в район Васильковского узла обороны немцев.

Жуков вернулся к столу, открыл папку, которую принес Угрюмов. В ней лежала карта с аккуратными пометками. Тонкие стрелы прорыва, точки немецких опорных пунктов, фланговые удары. Все выверено, все просчитано.

Он спросил прямо:

— Что предлагаешь?

— Изменить направление прорыва, — Угрюмов показал карандашом на своей карте. — Вот Темкино. Вот немецкие позиции. А вот здесь, южнее, в районе линии Заворыкино — Желтухино — Лушихино — Воскресенск — Мамуши, стык 189-й пехотной дивизии и остатков 20-й танковой. По нашим разведданным, там у немцев ослабленные позиции. Основные опорные пункты у 189-й находятся в полосе фронта северо-восточнее. У 20-й — южнее, на высотах вдоль русла Угры. Обе дивизии потрепаны в январских боях, пополнения они пока не получили, в тылах почти нет войск, даже маленькие гарнизоны стоят не во всех деревнях. Если ударить туда одновременно с тыла и с фронта, — есть шанс на прорыв 33-й армии с наименьшими потерями. Да и коридор на восток получается тогда коротким, всего на один ночной переход.

Жуков склонился над картой. Долго молчал, изучая отметки. Потом спросил:

— Откуда данные? Партизаны?

— В том числе. Но есть и другой источник, — Угрюмов сделал паузу, подбирая слова. — Тот самый капитан Епифанов, о котором я докладывал. У него хорошо организована полевая разведка. Он уже идет с группой прорыва. С ним у меня налажена регулярная радиосвязь. Другие разведчики подтверждают: прорыв на Темкино немцы ждут, а на Воскресенск — нет.

Жуков выпрямился, посмотрел на Угрюмова, снова спросил:

— Это тот самый капитан, твой порученец, которого ты послал для координации усилий десантников, кавалеристов, партизан и окруженцев?

— Так точно, — коротко ответил майор. — Он уже не раз доказывал, что его сведения очень точные.

Жуков подошел к висящей на стене карте, снял с нее несколько флажков, переставил. В кабинете было тихо, только тикали часы на стене да потрескивали дрова в печке в углу, когда Жуков проговорил, как бы сам для себя:

— Верное ли решение мы приняли с этой попыткой взять Вязьму сходу? Может, мы действительно недооценили противника?

Он вернулся к столу, сел. Ему хотелось закурить. Но врачи запретили после перенесенного бруцеллеза еще в тридцать шестом. А еще он пообещал дочери, что никогда больше не прикоснется к папиросе… И он выполнял свое обещание. Эта железная дисциплина в мелочах всегда поражала тех, кто знал его близко.

— Война, товарищ командующий, — нарушил молчание Угрюмов, пожав плечами. — Она многому учит.

Жуков вспомнил, что после прошлого разговора с Угрюмовым, по своим каналам попробовал перепроверить, что за такого особенного капитана отправил в тыл к немцам под Вязьму начальник контрразведки Западного фронта. Но, сведений об этом человеке удалось найти крайне мало. Перед войной он служил в центральном аппарате НКВД в Москве и характеризовался, как очень исполнительный сотрудник. Но никто не сообщал о том, где и когда он приобрел столь серьезные диверсионные навыки. Тогда Жуков дал указание шифровкой майору Жабо встретиться с этим Епифановым. И доклад Жабо полностью подтвердил слова Угрюмова о великолепной выучке Епифанова. Доклады от генерала Белова и от генерала Ефремова подтверждали такой вывод. Тем не менее, этот капитан по-прежнему оставался для Жукова фигурой загадочной.

— А расскажи-ка мне подробнее о своем порученце, который там сейчас прорыв 33-й армии координирует, — внезапно попросил вдруг Жуков. — Подробнее хочу знать. Что за человек капитан Епифанов? Как он воюет? Что говорят о нем бойцы?

Угрюмов рассказал:

— У него прекрасная лыжная подготовка. Стреляет точно. Действует необычно. Иногда не по уставу, но эффективно. В лоб не атакует. Умеет воевать малыми группами, просачиванием, засадами, обходными маневрами. Немцев не боится, но и не высмеивает. Считает, что враг сильный, умный, и воевать с ним надо с холодной головой.

— Холодная голова очень важна в нашем деле, — проговорил Жуков. — В этом он прав. Я всегда говорил: недооценка врага — это недооценка самих себя. Мы не перед дурачками отступали в прошлом году на сотни километров. И забывать об этом нельзя.

Он снова склонился над картой. Водил пальцем по линиям, которые начертил Угрюмов, предлагая иной маршрут для вывода 33-й армии из окружения. Вникнув в новое предложение Угрюмова, Жуков думал о том, что в этих линиях имелся смысл.

— Знаешь, а предложение интересное, — сказал он, не отрывая глаз от карты. — Если окруженцы закрепятся на плацдарме в Прудках, а потом возьмут Заворыкино, то оттуда до линии Воскресенск — Мамуши расстояния останется на один бросок. Тем более, когда мы нажмем на этот участок с фронта. А там и вправду слабое место у немцев.

Он поднял глаза, посмотрел на портрет Сталина на стене. Вспомнил тот день, 29 июня 1941-го, когда Верховный сорвался на нем, накричал, обвинил. И он, Жуков, которого считали железным, выбежал в соседнюю комнату и прослезился. Не от страха, а от обиды — от того, что война началась, а много чего не предусмотрели, что его советов не послушали, что все пошло не так, что страна оказалась не готова. Молотов его тогда успокоил, налил воды из графина, поднес стакан, потом привел обратно к Сталину в кабинет. Верховный тоже остыл, понял, что пустые эмоции в такой ситуации бесполезны. И с тех пор вопросы начали решаться…

— Да, новый маршрут быстрее позволит Ефремову прорваться к своим, — проговорил Жуков наконец, все еще глядя на карту. — Я сегодня же попробую получить подтверждение в Ставке и попрошу выделить резервы с оборонительного обвода Москвы. Двух бригад с артиллерией вполне хватит…

* * *

Вечер перед прорывом выдался тревожным. На флангах коридора не прекращался бой. Где-то далеко впереди в стороне фронта тоже началась канонада. А в центр плацдарма под покровом темноты пребывало все больше окруженцев.

Отряд Ловца собрался в условленном месте — на опушке леса в нескольких километрах от немецких позиций. Сюда же подтягивались ударные силы 33-й армии, готовые к маршу. Лыжные батальоны должны были идти вперед вместе с десантниками, пока обычная пехота держала фланги. Генерал Ефремов лично прибыл на исходный рубеж, чтобы командовать своими войсками.

Перед выходом Ловец видел его в штабном блиндаже при свете коптилок — осунувшегося, но все же собранного, упрямого. Ефремов обошел строй, вглядываясь в лица бойцов в сумерках. У многих имелись трофейные автоматы да немецкие гранаты-колотушки, засунутые за ремни. Но глаза у всех горели надеждой. Армия больше не сидела под немецкими обстрелами, словно мишень. Она двинулась в прорыв, и все бойцы сразу воспряли духом.

— Бойцы! — голос генерала, обратившегося к лыжникам, звучал твердо. — Сегодня мы прорываемся. Сегодня мы должны пробить коридор и выйти из окружения. Нас ждут на фронте. Две бригады идут нам на помощь с той стороны. Потому ударьте так, чтобы немцы навсегда запомнили: русские не сдаются даже в окружении! Вперед, за Родину! За Сталина!

— Ура! — прокатилось по рядам, но кричали не слишком громко, чтобы не услышали немцы.

* * *

Потом началась артиллерийская подготовка. С востока, со стороны своих, ударили «катюши», высвечивая небо яркими всполохами. Потом заговорила тяжелая артиллерия — те самые гаубицы, которые перебросили от Москвы на усиление прорыва. Тут и стрелки часов показали расчетное время.

— Пошли! — скомандовал Ловец, и лыжники двинулись на прорыв.

Рекс бежал впереди, рядом с разведчиками Ковалева, как всегда, указывая путь. Немцы, оглушенные артподготовкой, не сразу открыли ответный огонь. Заворыкино взяли сходу, а вот пока подошли к Желтухино, оккупанты опомнились. Из деревни застрочили пулеметы, заухали минометы. Снег вокруг взлетал фонтанами, перепахивая землю, смешиваясь с кровью тех лыжников, кому не повезло.

— В обход! — Ловец рванул по флангу, через лес, увлекая за собой десантников.

Но окруженцы, привыкшие воевать по-старому, все равно перли в лоб на Желтухино через простреливаемое заснеженное поле, обходя под огнем воронки, падая и поднимаясь снова. Сверху висели на парашютах немецкие осветительные ракеты, справа и слева от них взрывались мины, свистели пули. Но их отряд упорно атаковал, потому что назад дороги не было. Стоило застрять в снегу, потерять темп, и настигнет смерть. Они это понимали. И Ловец тоже понимал, потому и не старался отозвать лыжников Ефремова назад. Впрочем, этот отчаянный лобовой удар окруженцев отвлек немцев. Они прошляпили фланговый обход, и Ловец с десантниками ворвались в деревню, опрокидывая немецкую оборону.

После Желтухино оставалось сделать последний рывок, пройти через лес и ворваться в Лушихино. А там уже и свои совсем близко.

— Смирнов! Не ввязывайся в бой! — крикнул Ловец, перекрикивая стрельбу в Желтухино, где десантники и лыжники ударной группы 33-й армии добивали последних немцев. — Огибай справа! Ковалев, со мной вперед на Лушихино!

Разведчики и Рекс рванули вперед, указывая дорогу. Ловец бежал за ними, слыша, как свистят пули. Но останавливаться было нельзя. Нужно держать темп атаки, не давать врагам опомниться.

— Рассредоточиться! Входим в деревню малыми штурмовыми группами! — скомандовал он.

И в этот момент с противоположной стороны из-за деревни донеслось «Ура!» Вскоре те две бригады, которые пошли на прорыв с востока, ворвались в Лушихино почти одновременно с десантниками Ловца. Немцы, зажатые с двух сторон, заметались. Кто-то пытался отстреливаться, кто-то бросал оружие, кто-то бежал.

— Не стрелять! — скомандовал Ловец, видя при луне, как навстречу бегут люди в советской форме. — Это свои!

Он остановился рядом с Рексом. Овчарка тяжело дышала, высунув язык. А Ловец тоже чувствовал себя уставшим. И он продолжал стоять, опираясь на лыжные палки и глядя при свете луны и пожаров на то, как бежали навстречу по снегу красноармейцы в новых шинелях, с автоматами ППШ, с красными звездами на шапках-ушанках. Как командиры приветственно махали ему руками.

Попаданец смотрел на все это и не верил, что у него получилось спасти 33-ю армию. А между тем, окруженцы уже радостно кричали приветствия и обнимались с теми, кто вышел к ним навстречу. Все происходило как во сне. Ловец словно со стороны наблюдал, что его обнимали, хлопали по плечам, что кто-то рядом плакал, кто-то смеялся, а над деревней взлетали красные ракеты — сигнал: «Коридор открыт, армия выходит». Он видел лица окруженцев — изможденные, обросшие, с запавшими глазами, но — живые. Живые, потому что он спас их. Потому что они вырвались из окружения.