Отряд двигался весь остаток дня. Все уже очень устали. Ловец шел, механически переставляя лыжи и лыжные палки. Он ловил себя на мысли, что прислушивается не столько к лесу, сколько к самому себе. Гул в голове после контузии почти прошел, сменившись непривычной пустотой. Той самой пустотой, которую оставил после себя разбитый тепловизор. Теперь последняя связь со своим временем для попаданца была утрачена, похоронена вместе с остатками прибора.

Раненые, устроенные на волокушах, пока держались. Василий Блохин, превозмогая боль в пробитом боку и ноге, даже пытался шутить, за что получал замечания от Кузьмича, который тащил его, подменяя слегка контуженных бойцов своего отделения, чтобы те могли отдохнуть от «бурлацкой лямки». Сержант говорил раненому: «Лежи, герой, силы береги. Насмеешься еще, когда к своим выйдем». Илья Доренко не приходил в сознание, его везли с особой осторожностью, боясь, что любая кочка станет для него последней.

Оставшись без тепловизора, Ловец постоянно прокручивал в голове карту местности. Ковалев докладывал обстановку каждые четверть часа: справа в трех километрах обнаружен немецкий гарнизон в деревне Гридино, слева — просека, где немцы возят лес на дрова. А прямо по курсу, если верить данным разведки и немецким картам, захваченным в Угре перед выходом отряда, должна была располагаться батарея 105-мм гаубиц. Немцы били из этих орудий по позициям окруженцев генерала Ефремова.

Смирнов, шедший рядом с Ловцом, покосился на командира:

— Чего притихли, товарищ капитан? Переживаете за свою «приблуду»?

Ловец усмехнулся, поправил на плече избитую осколками «Светку», которую так и не бросил. Убедившись, что все механизмы оружия в порядке, а царапины и мелкие осколки, застрявшие в прикладе, значения не имеют, он установил на винтовку штатный оптический прицел «ПУ». Не ночник с теплаком, конечно, но лучше, чем ничего.

— Есть немного, — кивнул Ловец. — Привык я к тому ночному прицелу, как к костылю. А теперь, выходит, самому идти надо дальше. Без всяких костылей.

— Так вы, товарищ капитан, и без костылей отлично ходить умеете, — резонно заметил Смирнов. — Вон как немцев в Угре раздолбали. Там один какой-то прицел ничего не решал. Даже вот такой секретный ленд-лизовский. А вы грамотно действовали. Очень даже…

— Взяли мы Угру быстро, — согласился Ловец. — Только ценой жизней бойцов она нам далась. А если бы у всех наших снайперов имелись подобные приборы, то и вообще без потерь обойтись можно было. Немцев бы просто перестреляли в ночи с разных сторон, как слепую дичь. А теперь, получается, что мы с немцами опять на равных…

К вечеру погода испортилась окончательно. Налетел густой снегопад с ветром, тот самый, что в народе называют «пурга». Видимость упала до пятидесяти метров. Идти стало труднее, но и безопаснее. Ведь немцы тоже не видели ни черта в снежных сумерках. Именно в этой снежной пелене Ковалев и наткнулся на батарею. Разведчики сразу сообщили об этом открытии по цепи. А их командир лично взялся все доразведать.

Ковалев вернулся к остановившемуся в ожидании отряду через сорок минут скользящей тенью, тяжело дыша от быстрого лыжного хода:

— Товарищ капитан, там немецкие пушки. Стоят метрах в трехстах впереди, на вырубке возле кладбища за сгоревшей деревней Ладное, рядом с развалинами часовни. Четыре гаубицы по 105-мм. Четыре полугусеничных тягача с пулеметами стоят полукругом, прикрыты масксетями. Еще один «ганомаг» стоит отдельно, наверное, командирский. Судя по количеству машин, у них человек пятьдесят. Больше в те машины не влезет. Сидят немцы в шести блиндажах. В карауле снаружи всего четверо. Патрулей не замечено. Охрана дремлет — погода давит на немцев. Они думают, что и русские в такой снегопад не сунутся.

Ловец остановился, прикрыл глаза, прикинул: расчет каждой немецкой гаубицы — шесть солдат. Значит, еще и взвод охраны. В «ганомаг» помещается одно отделение. Так что сведения от Ковалева вполне соответствуют… Похоже на правду. В голове у попаданца мгновенно сложился план напасть сходу, пока погода благоприятствует диверсиям.

Ловец повернулся к Смирнову и Панасюку, чтобы тихо проинструктировать их:

— План простой, как валенок. Панасюк, ты со своими пулеметами заходишь слева от вырубки. Как только мы начнем, держишь под контролем все подходы к немецким пушкам и бронетранспортерам, отрезая от них немцев фланговым огнем, если они туда сунутся. Истребителей танков с ПТРД посадим в засаду. Если бронетранспортеры все-таки попытаются уехать, наши противотанкисты отработают им в борта.

Панасюк кивнул. У него не возникло вопросов. А Ловец продолжал свой инструктаж:

— Смирнов, ты с разведчиками Ковалева и со своей группой без шума ножами снимаешь часовых, режешь линии связи, сшибаешь антенны раций. Потом — гранаты в блиндажи. Я и мои снайперы заходим с другой стороны, рассредоточиваемся по периметру и прикрываем вас точными выстрелами, кладем немцев, выбегающих наружу из блиндажей. Задача: орудия не повредить! Они нам нужны целыми. И снаряды к ним. Пару немцев взять живьем. «Языки» нам понадобятся. Надо будет узнать, где у них снарядный склад.

— Понял, — коротко ответил Смирнов, проверяя автомат.

Ловец обвел взглядом бойцов. Лица у всех были сосредоточенные, усталые, но глаза горели азартом. Хорошие ребята. Жалко каждого. Это уже его собственная команда, оркестр, где каждый играет свою партию. Терять их попаданец не хотел.

— Работаем бесшумно, как призраки, — добавил он шепотом. — Без моей команды огня не открывать. Если кто чихнет раньше времени — придушу.

Снег валил густыми хлопьями, скрывая лыжников. Они двигались очень аккуратно, обтекая вырубку с подветренной стороны. Ловец шел во главе взвода снайперов, и в какой-то момент его вдруг кольнуло острое чувство — знакомое, но подзабытое. То самое, когда приходилось полагаться только на зрение, слух, нюх и интуицию. Обостренное восприятие опасности включилось на уровне рефлексов.

Он замер, поднял руку. Отряд застыл статуями. Сквозь шум ветра Ловец услышал то, чего не слышали другие: покашливание часового. Немец стоял за стволом сосны, привалившись к коре, и курил, пряча огонек в рукаве.

Ловец показал знаками: «Часовой, двое, обход справа». Сам же скользнул вперед, вынимая нож. Финка, подаренная еще Угрюмовым взамен его собственного ножа из будущего, изъятого майором, удобно легла в ладонь.

Часовой не успел даже вскрикнуть. Ловец придержал падающее тело, прижал к стволу, и опустил на снег уже труп. Теплая кровь немца запачкала пальцы, и попаданец снова поймал себя на мысли, что это ощущение — живой крови врага — куда пронзительнее, чем вид противника, падающего под пулями. А здесь он сам, подобно кровожадному вампиру, словно бы забрал чужую жизнь себе, став немного сильнее. Во всяком случае, тихо сняв немецкого часового ножом, попаданец снова почувствовал себя увереннее.

Дальше была боевая работа, привычная ему. Слаженная, жестокая и быстрая. Пулеметы Панасюка молчали, просто страхуя их, когда Смирнов со своей группой ворвался в расположение батареи. Сержант госбезопасности и десантники, отобранные им лично, преодолевшие суровый практический экзамен, устроенный им еще в Поречной, орудовали ножами не хуже самого Ловца. Оставшихся часовых быстро вырезали. А в блиндажи полетели гранаты прямо через трубы печурок.

Взрываясь внутри печек, гранаты расшвыривали не только свои осколки, но и горящие поленья. Спросонья уцелевшие немцы метались внутри в дыму. Хватая свои карабины, они выбегали наружу дезориентированными, натыкаясь на меткие выстрелы снайперов. Командирский блиндаж выглядел настоящим дзотом с амбразурами. Оттуда даже застрочил пулемет. Но, сопротивление уже было бесполезно. Десантники, находясь сбоку в слепой зоне, за какие-то секунды умело закидали пулеметчика гранатами сквозь амбразуру.

Кто-то из немцев все-таки кинулся к «ганомагам» и к орудиям. Не добежали. Пулеметчики Панасюка изрешетили их пулями. Бой длился не больше десяти минут. Когда последние выстрелы стихли, выяснилось, что «языков» оказалось даже больше, чем планировалось.

— Осмотреться! — скомандовал Ловец. — Раненых немцев собрать в блиндаже, перевязать. Пленных допросить. Нам нужно знать, где снаряды к орудиям. Смирнов, организуй круговую оборону.

Ловец оглядел позицию. Место выглядело удобным для обороны: высота, небольшой холм, а главное — четыре исправные 105-мм гаубицы и ящики со снарядами. Он подошел к ближайшему орудию, провел рукой по холодному стволу.

— Панасюк! — крикнул он. — Есть среди твоих пулеметчиков кто из артиллеристов?

— Так точно! — отозвался тот. — Многие из десантников еще и артиллеристы.

— Отлично. Всех их ко мне. Будем учиться по немцам стрелять из их же пушек.

Пока остальные бойцы спешно окапывались по периметру, приспосабливая немецкие пулеметы и ящики с лентами к обороне, Ловец со старшим сержантом Сергеем Астафьевым осматривали трофеи.

Астафьев, молодой, но толковый парень, один из артиллеристов десанта, бывший командир «сорокапятки», быстро разобрался в оснастке немецких орудий и сказал:

— Система знакомая, товарищ капитан. Легкая полевая гаубица. Мы на учениях из таких трофейных лупили. Заряжание раздельно-гильзовое, снаряд килограммов пятнадцать. Бьет километров на двенадцать, но прямой наводкой по танкам — за милую душу. Если в танк попадет, то разрывает в клочья.

— Вот и славно. Значит, будешь нашим главным артиллеристом. Набирай людей в свой артвзвод, — сказал Ловец. — Разворачивай орудия в сторону лесной дороги, откуда немцы могут переть к сгоревшей деревне.

Он дал указания и Смирнову:

— Развалины часовни и сгоревшие деревенские дома внимательно осмотреть. Установить пулеметные гнезда. И засады не забудь организовать с противотанковыми ружьями и гранатами. На танкоопасных направлениях поставить мины. И Ветрова сюда! Мне нужна связь со штабом Ефремова!

— Ветров! — позвали радиста по цепи.

Верный Ветров, сержант НКВД, приставленный к Ловцу Угрюмовым для особой связи, подошел с рацией за спиной, пробормотал:

— Слушаю, товарищ капитан.

— Сделай попытку связаться со штабом 33-й армии. Передай: «Ловец на подходе. Взята немецкая батарея у деревни Ладное. Прошу выслать помощь для удержания позиции. Обеспечу поддержу огнем захваченных гаубиц. Ориентир — высота с остатками часовни у сгоревшей деревни Ладное».

Ветров кивнул и принялся настраивать рацию. Его подчиненные связисты полезли на деревья крепить проволочную антенну.

Вскоре Ветров разместился в блиндаже. Он крутил ручку настройки рации, выстукивая ключом шифрованную морзянку и вслушиваясь в треск помех в наушниках. Но ответа пока не было.

Между тем, ночь опустилась густой, непроглядной снежной теменью. Но вскоре снегопад кончился так же внезапно, как и начался, и мороз начал крепчать с каждым часом. На небе разошлись облака и проступили далекие холодные звезды.

Отряд закреплялся на захваченных позициях. Ловец приказал не светить без нужды электрическими фонариками, чтобы не тратить заряд батареек, благо в немецких блиндажах нашлось достаточно трофейных свечей и даже несколько керосиновых ламп, которые теперь горели в землянках с уменьшенными фитилями, завешенные плащ-палатками для светомаскировки.

В единственном непострадавшем от взрывов гранат блиндаже, который Ловец выбрал для допроса, было все приведено в порядок после штурма и даже натоплено. Печка-буржуйка, сделанная из пустой металлической бочки, раскалилась докрасна. За самодельным столом, сколоченным из крышек от снарядных ящиков, сидели трое пленных. Двое — рядовые, испуганные, жавшиеся друг к другу, как овцы. Третий — фельдфебель, рыжий детина с перевязанной головой, который держался нагло и зло зыркал по сторонам крупными серыми глазищами.

Ловец сидел напротив. Рядом стоял фельдшер Андрей Завадский, игравший роль переводчика. Немецкого попаданец не знал, но фразы Андрея немцы хорошо понимали.

— Спроси у них, — Ловец кивнул на рыжего, — где склад с боеприпасами для этих пушек. Где боепитание к гаубицам? Я знаю, что склад есть. Они же не могли возить с собой только те ящики, что у орудий. Там всего-то снарядов на пару залпов. Значит, где-то поблизости есть еще.

Андрей перевел. Рядовые смотрели затравленно, но молчали. А фельдфебель оскалился и что-то резко ответил.

— Говорит, что мы все равно сдохнем, — перевел фельдшер. — Что русские свиньи не умеют обращаться с немецкой техникой, и скоро придут немцы и всех нас перебьют.

Ловец вздохнул. Встал, неторопливо обошел стол, остановился за спиной у рыжего. Тот напрягся, но виду не подал. Тогда Ловец положил ему руку на плечо, чуть сжал, нащупывая болевую точку под ключицей. Рыжий дернулся, но Ловец сжал еще сильнее.

— Переведи ему, — спокойно сказал Ловец. — Если он сейчас не скажет, где склад, я его лично отведу на мороз, раздену догола и привяжу к стволу его же пушки. И пусть он молится, чтобы его «свои» пришли поскорее. Потому что к утру он превратится в ледышку. А если скажет — останется в тепле, получит еду и, когда придем к своим, будет отправлен в лагерь для военнопленных, где его не убьют.

Фельдшер перевел. Рядовые немцы побелели еще больше. А фельдфебель, почувствовав стальную хватку на своем плече и поняв, что этот русский не шутит, сломался. Он заговорил быстро, сбивчиво.

— Говорит, — переводил Андрей, — что склад на старом кладбище, за деревней. Немцы замаскировали его под могилы. Снаряды в ящиках зарыты в землю, сверху кресты поставили. Чтобы русские не нашли, если сунутся. Указателей нет, надо по компасу идти: от часовни строго на запад сто двадцать метров. Первые пять могил от края кладбища.

Ловец кивнул, отпустил плечо немца. Рыжий обмяк на табурете.

— Спасибо, — сказал Ловец по-русски. Потом добавил, обращаясь к Кузьмичу, стоявшему в карауле вместе со своими бойцами: — Накорми немцев и оставь здесь под охраной. Если врут — завтра расстреляем.

Он вышел из блиндажа и чуть не столкнулся с Ковалевым. Тот был возбужден, но говорил тихо:

— Товарищ капитан, там такое… Я с разведчиками в деревню сунулся, по вашей команде. В сгоревшие дома. Думал, может, немцы что-то все-таки целым оставили. А там люди!

Ловец насторожился:

— Какие люди? Местные?

— Так точно. В подполе уцелели, — доложил разведчик. — Дом сгорел, а погреб с земляным перекрытием остался. Они там и сидели, как мыши, боялись нос высунуть, пока стрельба шла. А как услышали нашу речь, вылезли. Трое мужиков, баба с малым дитем, да старуха. Голодные, замерзшие, но живые.

— Веди, — коротко бросил Ловец.

Они прошли через вырубку к тому, что осталось от деревни Ладное. Черные печки, оставшиеся от изб, торчали из-под снега над пепелищами, словно черные памятники на могилах на фоне снега. У одного из таких остовов, где уцелела часть бревенчатой стены, в темноте толпились бойцы. Кто-то уже протягивал местным сухари, кто-то — кружку с горячим чаем из трофейного термоса.

Ловец подошел ближе. При свете десантного карманного фонарика с разноцветными светофильтрами для подачи сигналов, он разглядел их. Трое мужиков. Один совсем старый и двое лет тридцати-сорока. Все худые, обросшие щетиной, в рваных полушубках и залатанных валенках. С ними — молодая женщина, закутанная в платок. Она прижимала к груди годовалого ребенка, который, к удивлению Ловца, не плакал, а лишь сопел. Еще была старуха, закутанная в какие-то лохмотья и ссохшаяся, словно сушенный гриб. Она сидела на обгоревшем бревне нижнего венца дома и смотрела на десантников выцветшими глазами.

Один из мужиков, самый старший, с окладистой бородой, шагнул навстречу, поклонился:

— Спасибо, родимые, что подсобили. Я Елистратов Федор Михайлович, пасечник. Мы тут уж третьи сутки в погребе хоронились, как немцы деревню пожгли. Думали, конец нам. Дочка моя Фекла, — он кивнул на бабу с ребенком, — без мужа осталась, его в первый же день расстреляли. За то, что нашим красноармейцам хлеб возил. Да только ушли от нас те красноармейцы недавно. А немцы зашли и всех расстреляли возле кладбища. Маленькая у нас деревня была. Десять дворов всего.

— А вы как живы остались? — прямо спросил Ловец, вглядываясь в их лица.

— А мы в лес убегли, когда немцы заходили, — ответил мужик. — В лесу отсиделись. Мои сыновья Егор да Кирилл на лесозаготовках трудились. Каждую тропку в лесу знают. А как немцы из деревни ушли, так мы и вернулись. Думали, хоть добро какое спасти, ульи с пчелами. Ан нет, все спалили, ироды. Только погреб и уцелел. В нем и сидели. Боялись, что немцы опять нагрянут. А тут стрельба, мы и притихли. А потом слышим — русская речь! Думали, померещилось. Ан нет, вы пришли!