Ловец поднялся, отряхиваясь от снега и земли. Голова у него гудела, перед глазами плыло, но он заставил себя сосредоточиться. Первым делом — люди. Он окинул взглядом поляну и опушку, где залегли бойцы.

Картина открылась страшная. Снег был перемешан с землей, черными воронками и красными пятнами крови. Несколько тел лежали неподвижно. Кто-то стонал, кто-то звал на помощь, кто-то пытался ползти, оставляя за собой алый след на подтаявшем насте.

— Фельдшера сюда! — крикнул Ловец, бросаясь к ближайшему раненому. — Перевязочные! Живо!

Ближе всех лежал Дмитрий Филиппенко, пулеметчик, тот самый, что хвастался трофейным «Люгером». Он раскинулся на спине, широко открыв глаза, и смотрел в небо. Осколок вошел ему в шею. Кровь толчками вытекала из раны, пропитывая маскхалат и натекая на снег. Ловец опустился рядом, попытался зажать рану, но понял — бесполезно. Кровь была алой, артериальной. Дмитрий дернулся в последний раз и затих.

— Димка! — рядом упал на колени Панасюк, его земляк и друг. — Димка, вставай! Дима!

— Поздно, — глухо сказал Ловец, закрывая пулеметчику глаза. — Прими оружие и документы.

Панасюк заскрежетал зубами, но кивнул. Война есть война. Здесь не до слез.

Ловец поднялся и пошел дальше. У разбитой березы лежал Василий Блохин — тот самый молоденький десантник с почти детским лицом, который спрашивал про «волшебный прицел». Он был жив, но ранен осколками в ногу и в правый бок. Это он, раненый и оглушенный, пытался куда-то ползти, но теперь Вячеслав Сидоров уже перевязывал его, разорвав индивидуальный пакет. А у самого спина была окровавлена…

— Держись, браток, — бормотал Сидоров, накладывая повязку. — Держись, слышишь? Мы тебя вытащим.

— Больно… — шептал Василий, морщась. — Очень больно…

— Потерпи, — Ловец присел рядом, положил руку на плечо парню. — Потерпи, боец. Ты сильный. Ты же с Урала, вы там все кремень. Выкарабкаешься.

Василий посмотрел на него с благодарностью и затих, перестал орать, стиснув зубы.

Рядом Кузьмич и еще двое десантников перевязывали автоматчика, молодого белобрысого парня, Илью Доренко, который лежал без сознания. Осколок попал ему в голову, пробив шапку-ушанку. Шансов было мало, но Кузьмич упрямо бинтовал, пытаясь остановить кровь. К счастью, все десантники были обучены оказывать первую помощь, что позволяло, хотя бы, остановить кровопотерю.

— Товарищ капитан, — подбежал запыхавшийся Ковалев. — Двоих насмерть. Филиппенко пулеметчик и мой Петров из разведки. Еще трое раненых у нас…

Наконец подскочил фельдшер Андрей Завадский. Он начал осматривать раненых. Потом сказал:

— У Блохина осколки в ноге и в боку. Глубоко зашли. Сейчас не вытащить. Ходить не сможет. У Доренко ранение головы. Череп пробит осколком. Не знаю, выживет ли. У Сидорова глубокая царапина на спине. Осколок вскользь прошелся. Не опасно. У Кузьмича и еще у пятерых легкие контузии.

Смирнов тоже подскочил, сказал:

— А Панасюк молодец, немецкий самолет подстрелил! Задымился, Горыныч проклятый! И пулеметы уцелели, одну треногу смяло взрывом, но ствол в порядке, стрелять можно.

Ловец кивнул, чувствуя, как звон в ушах постепенно проходит. Контузия отпускала. Могло быть и хуже. Он машинально потянулся к месту под деревом, где лежала его «Светка» с тепловизором в тот момент, когда он залег лицом в снег, спасаясь от разлета осколков вражеских бомб.

И тут его пальцы наткнулись на пустоту… Попаданец замер. Ни винтовки, ни прицела не было. Он скользнул взглядом по снегу вокруг сосны — ничего. Холодный пот выступил у него на лбу, несмотря на мороз.

— Где… — голос сорвался. Он прокашлялся. — Смирнов, где моя «СВТ» в чехле с прицелом?

Смирнов удивленно посмотрел на командира:

— Не видел, товарищ капитан. Вы же при себе всегда носите…

— Носил, — сквозь зубы процедил Ловец продолжая тщательно осматривать все вокруг того места, где лежал во время бомбежки.

Снег правее был взрыхлен, перемешан с землей и щепками. Ловец опустился на колени, начал лихорадочно разгребать руками. Похоже, что сюда попали осколки бомбы. Они ударили точно в то место, где лежала винтовка, отбросив ее куда-то. И этот момент выпал из восприятия Ловца, потому что его как раз тогда контузило. Хорошо еще, что те осколки легли все-таки мимо, не задев его, хоть и совсем близко…

Ловец разгреб глубокий снег позади своей лежки и, нащупав край ткани, откопал наконец-то свое оружие. Белый чехол изодрался в клочья. Сама винтовка вся была посечена мелкими осколками. А тепловизор оказался разбит вдребезги, корпус смят, внутри что-то хрустело и болталось, как в детской погремушке, при малейшем движении. Мелкие осколки прошили прибор насквозь.

— Нет… — выдохнул Ловец. — Черт возьми! Только не это!

Он сидел на снегу, сжимая в руках винтовку и остатки уникального в этом времени ночного прицела. И горечь потери подступала к горлу, словно бы погиб кто-то близкий… Для него это был не просто приборчик, не просто обычная «приблуда». Это была его связь с будущим, главное техническое преимущество, которое позволяло видеть врагов издалека в темноте, замечать засады, спасать своих… То, что делало его тем самым «ночным призраком», которого так боялись немцы.

А теперь отличная «приблуда» превратилась в обломки… Мертвый пластик и стекло в разорванной ткани чехла.

— Товарищ капитан… — осторожно позвал Смирнов, подходя сзади. — Вы как?

Ловец не ответил. Он сидел на снегу, баюкая свою изрешеченную осколками винтовку и обломки прицела, словно ребенка, и чувствовал, как внутри что-то обрывается в пустоту. Он вдруг остро осознал, насколько привык полагаться на эту технику. Сколько раз она спасала жизни ему и его бойцам! Сколько раз он видел врагов раньше, чем они замечали его! А теперь… Что же теперь? Он не знал ответа.

— Все. Уникальная техника нас больше не спасет. Сдохла она, — горько усмехнулся он, отвечая Смирнову. — А война — она здесь и сейчас. И здесь больше нет места техническим чудесам…

— Товарищ капитан, люди ждут, — голос Смирнова стал настойчивее. — Раненых уже положили на волокуши. Пулеметы — тоже. Надо уходить и маршрут менять, немецкие самолеты могут вернуться.

Ловец медленно поднял голову. Посмотрел на Смирнова. Потом на разбитый тепловизор. И вдруг одним движением сорвал кронштейн с покоцанной осколками винтовки и швырнул сломанное устройство в ближайшую воронку.

— Ты прав! Собирай людей. Раненых повезем на волокушах, — сказал он, поднимаясь, голос его звучал ровно, без эмоций.

Его пошатывало и подташнивало после контузии. Но, он справился усилием воли. Потом проговорил, глядя на разбитый тепловизор, сиротливо лежащий на дне воронки:

— Уходите дальше в лес, глубже в чащу. Немцы могут прилететь снова на штурмовку. А могут и отправить группу для прочесывания, если поблизости у них есть свободные силы. Оставь мне флягу с бензином. Я должен уничтожить секретное оборудование. Сожгу разбитый прицел, потом догоню отряд.

— Есть, — козырнул Смирнов и побежал отдавать распоряжения. Потом вернулся, вручил флягу с бензином для растопки и побежал дальше.

Ловец еще раз взглянул на воронку, где среди снега и земли темнели осколки его «технического чуда из будущего». Он накидал маленьких веточек, срубленных во множестве вокруг разлетом осколков, облил бензином и запалил трофейной зажигалкой небольшой костерок на дне воронки. Когда пламя разгорелось, он смотрел в огонь, глядя на то, как обгорает и стекает пластик корпуса, превращаясь в уродливый бесформенный ком, воняющий жженной пластмассой.

На душе у Ловца было паршиво. Он словно бы сжигал останки своего верного друга. Ведь этот снайперский прицел столько раз спасал ему жизнь. А теперь он погиб…

Как только маленький костерок догорел, подняв свою «Светку», Ловец ее прикладом начал крушить все, что еще оставалось от прицела. Разбив обгоревшие остатки в мелкое крошево, он закидал пепел комьями земли, вывороченной бомбами, а сверху насыпал снега. Когда наступит весна, найти эту «могилку» будет практически нереально. Закончив с погребением останков прибора, Ловец встал на лыжи и бросился догонять своих бойцов.

* * *

Отряд снова находился в движении. Только теперь лыжники шли медленнее: раненых тащили на импровизированных волокушах, сделанных из лыж и плащ-палаток. Впереди, как всегда, разведывал дорогу Ковалев с его разведчиками. Во главе основной колонны уверенно двигался Смирнов. Сзади прикрывал Панасюк со своими пулеметчиками, готовый в любой момент расставить треноги и открыть огонь по вражеским самолетам. А посередине, среди бойцов, шагал Ловец.

Догнав своих, он шел и молчал, не лез вперед, понимая, что вряд ли сможет там высмотреть что-то такое, чего ни Ковалев, ни Смирнов не заметят. В голове у попаданца гудело от контузии, но мысль работала четко, как отлаженный механизм. Тепловизора больше нет. Значит, надо учиться обходиться без него. Значит, придется вспоминать все, чему учили в военном училище. Все эти старые добрые человеческие методы: наблюдение, слух, интуиция, анализ окружающей обстановки… То, что было основой работы разведчика-диверсанта задолго до появления любой электроники.

Он вспомнил и свои первые годы в спецназе. Инструкторы говорили: «Техника может отказать, сесть аккумулятор, сломаться электроника. А голова — не подведет, пока цела. Если ты умеешь грамотно просчитывать ситуацию, ты всегда будешь на шаг впереди врага». Тогда эти слова казались ему просто правильной теорией. Теперь же они становились практикой выживания.

Немецкие самолеты снова летали бомбить. Но, они на этот раз не нашли отряд, бесполезно отбомбившись по старому месту. Внезапно налетел ветер, небо быстро заволокло облаками, и посыпал снег. Лыжникам снова повезло. Погода опять сделалась нелетной, да и солнце перестало подтапливать наст. А к полудню впереди уже послышалась канонада. Там, судя по карте, немцы наседали на окруженные части генерала Ефремова.

* * *

Тем временем в штабе Западного фронта, который разместился в Угодско-Заводском районе, недалеко от полустанка Обнинское, на командном пункте, расположенном в главном усадебном доме Морозовской дачи, выкрашенной в белый зимний маскировочный цвет вместе с крышей, чтобы избежать возможных ударов с воздуха, в кабинете командующего происходил разговор, от которого зависело многое. Георгий Константинович Жуков сидел за массивным столом, заваленным картами и донесениями. Напротив него с раскрытой папкой в руках стоял майор государственной безопасности Угрюмов.

— Товарищ генерал армии, — Угрюмов говорил ровно, без тени подобострастия. — Я понимаю, что мои сведения могут показаться вам невероятными. Но у меня есть доказательства.

— Какие доказательства? — Жуков смотрел на майора тяжелым, пронизывающим взглядом. — Вы утверждаете, что 33-я армия, если останется на месте, будет уничтожена немцами полностью. Что они готовят операцию «Ганновер», и Ефремов погибнет. А еще вы утверждаете, что допущены роковые ошибки, что виной всему преступная халатность генерала Голубева, который не пошел в прорыв со своей 43-й армией следом за соседней 33-й и не обеспечил ей подмогу, когда немцы отрезали 33-й снабжение. Это очень серьезные обвинения. Откуда у вас такая уверенность?

Угрюмов выдержал паузу. Он знал, что сейчас решается все. Жуков — фигура ключевая. От него зависит не только судьба Западного фронта, но и очень многое в этой войне. И если удастся убедить Жукова, то план Ловца получит поддержку на самом высоком уровне.

Наконец майор произнес:

— Товарищ генерал армии, я не могу раскрыть все источники. Но могу сказать одно: информация, которой я располагаю, абсолютно точная. Что касается действий, вернее бездействия генерала Голубева, то это выявлено по линии особого отдела. Голубев остановил свои войска на выгодном рубеже рек Угры и Рессы, в то время, как 33-я армия ускоренно выдвигалась к Вязьме. Ефремов повел свои войска вперед, будучи уверенным, что его сосед прикроет ему хотя бы линии снабжения. А Голубев не прикрыл. Более того, он не использовал для этой цели 9-ю гвардейскую стрелковую дивизию генерал-майора Белобородова, которую вы передали под командование Голубева приказом от 2 февраля. Сил у этой дивизии было вполне достаточно, чтобы удержать основную линию снабжения 33-й армии. Но Голубев не задействовал эту дивизию активно, позволив немцам отсечь снабжение своего соседа Ефремова, тылы которого он обязан был прикрывать, когда 33-я армия пошла в прорыв к Вязьме. Что же касается информации о планах немцев, то она получена от моей агентуры, в том числе от моего капитана с позывным «Ловец», воюющего сейчас в тылу врага. И информация от него уже не раз подтверждалась. Немецкая операция «Снегочистка» провалилась благодаря ему. К тому же, освобождение военнопленных и взятие станции Угра — это тоже его заслуги.

Жуков молчал, барабаня пальцами по столу. Он был реалистом. Он знал, что чудес не бывает. Но, бывает точная разведка. И если этот майор действительно имеет агентуру такого уровня…

Впрочем, почему бы и нет? Жуков прекрасно был осведомлен о подвигах этого самого Ловца из регулярных донесений своего верного человека, майора Жабо, тоже отправленного в тыл к немцам под Вязьму со сходными целями.

— Допустим, я поверю вам. Но и про Ефремова нужно учесть, что он очень упрям. Потому во всех операциях, проведенных его армией, он постоянно нуждался в четком руководстве. Сам он не решается проявлять инициативу. Даже не может самостоятельно расположить свой командный пункт, а запрашивает вышестоящих. К тому же, приказы он часто выполняет не в срок и не точно. За что имеет выговор в приказе. Так что непростой человек Михаил Григорьевич, — медленно произнес Жуков.

Он сделал паузу, глядя прямо в глаза Угрюмову, потом спросил прямо:

— Что вы предлагаете конкретно?

Угрюмов сразу ответил:

— Пока не началась распутица, необходимо дать приказ 33-й армии на прорыв обратно. Поддержать этот прорыв активными действиями 5-й армии Говорова и 43-й армии Голубева. Но приказать Ефремову двигаться не на юг к Кирову и не прямо на восток на Юхнов, где немцы уже ждут, где у них много опорных пунктов в деревнях, а северо-восточнее, в обход через леса в направлении Семеновского. Такой путь длиннее, но и безопаснее. Там боевые порядки у немцев не столь плотные в тылу, и в тех местах немцы не ожидают прорыва. Одновременно необходимо создать видимость удара на Юхнов силами 50-й армии генерала Болдина с востока, 9-й и 214-й бригад ВДВ с запада, чтобы отвлечь туда резервы противника. А отряды Ловца и вашего майора Жабо в это же время обеспечат коридор для выхода войск Ефремова. Кавкорпус Белова поддержит их.

— А если немцы прорвут этот коридор? Или, допустим, если наши не удержат сейчас станцию Угра? — с сомнением проговорил Жуков.

Но Угрюмов продолжал настаивать:

— Тогда, товарищ генерал, в самом худшем случае, мы потеряем часть сил. Но 33-я армия целиком погибнет, если останется на месте. Я это знаю точно. К началу распутицы силы 33-й, лишенные снабжения, совсем иссякнут, а немцы, наоборот, подтянут резервы. Именно сейчас у нас есть возможность воспользоваться ситуацией для выхода 33-й армии из окружения. Через месяц такой возможности уже не останется.

Жуков встал, подошел к карте, висевшей на стене. Он долго всматривался в линию фронта, в отметки своих и немецких дивизий, в положение окруженных частей. Потом резко повернулся.

— Хорошо, майор. Я отдам такой приказ и сделаю генералу Голубеву выговор за бездействие. Но если ваша информация окажется ложной, вы ответите по всей строгости. Вы это понимаете?

— Понимаю, товарищ генерал армии, — Угрюмов даже не моргнул. — Я готов отвечать за свои слова, если ошибаюсь. Но, поверьте, никакой ошибки нет. Вам не хуже меня известно положение войск Ефремова. В распутицу его армия погибнет без всякого смысла. Потому выводить их на прорыв из окружения нужно немедленно.

Жуков посмотрел на Угрюмова тяжелым взглядом. Но ничего не сказал, лишь кивнул и сел писать распоряжение. А Угрюмов, выходя из кабинета, думал о том, что теперь к его мнению прислушиваются уже три сильнейших фигуры. К Абакумову и Судоплатову прибавился еще и Жуков. И все они, сами того не ведая, начинают действовать по его правилам. Сами того не подозревая, они уже играют в его игру. Угрюмову оставалось только подбрасывать им нужные ходы и следить, чтобы никто из них не перегрыз друг другу глотки раньше времени.