Ловец смотрел на эту семью мирных людей, чудом уцелевших в горниле войны. Он слушал их простой, но страшный рассказ про то, как оккупанты расстреляли всех жителей деревни, не пощадив даже маленьких детей, а потом сожгли все дома. И внутри у него вскипала ярость. Ему хотелось немедленно вернуться в блиндаж, где он приказал держать в тепле пленных фрицев, чтобы расправиться с ними на месте. Они вполне заслужили, чтобы с ними поступили таким же образом, как они сами недавно поступили с мирным деревенским населением. И лишь усилием воли бывший «музыкант» сдержал свой порыв.

Тут он заметил, как Смирнов, стоящий чуть поодаль, нахмурился. Сержант госбезопасности явно что-то обдумывал и смотрел на пасечника и его сыновей с плохо скрываемым подозрением.

— Накормить их, — приказал Ловец. — Дать теплую одежду, что от мертвых немцев осталась. Разместить в крайнем блиндаже. Там печку гранатой разметало, но починить можно. И нары там есть.

— Так точно, товарищ капитан, — козырнул Ковалев и тут же занялся размещением спасенных.

Ловец отошел в сторону, жестом подозвал Смирнова, спросил:

— Ну, чего ты на них смотришь, как коршун?

Смирнов понизил голос, сказал почти шепотом:

— Странно это все мне, товарищ капитан. Немцы деревню сожгли, людей расстреляли. А эти — целы. В погребе сидели. Немцы на батарее что же, не знали, что в погребе можно спрятаться? Дом сожгли, а подпол проверить не догадались? Не верю я в такую историю. Немцы — народ дотошный. Они бы обязательно все перепроверили. А тут — прямо везение какое-то необыкновенное. Пересидели под самым носом у немцев! Да и сыновья у этого пасечника — мужики здоровые, лесорубы, а почему-то в армию не призваны. Может, они специально немцами оставлены для диверсий? Может, служили в этой деревне полицаями? Или просто предатели, что с немцами сотрудничали, а теперь к нам переметнуться решили? Выяснять нужно эти вопросы.

Доводы Смирнова казались вполне резонными. Ловец тоже обратил внимание на эту странность, что не в армии почему-то мужики.

— Согласен, — тихо ответил Ловец. — Проверь их. Поговори с ними, понаблюдай, что делать будут. Если они и вправду мирные жители, обижать нельзя. Если же немцы их подослали, или сами они полицаи — то завтра разберемся. А пока — пусть идут в блиндаж и греются. Потом допросишь по одному.

Смирнов кивнул и исчез в темноте. Ловец вернулся на позиции батареи. Подошел к орудиям, где Астафьев со своими артиллеристами колдовал над прицелами, пытаясь нацелить стволы точно на дорогу. А его бойцы-артиллеристы, которых, действительно, набрался уже целый взвод из автоматчиков, снайперов и пулеметчиков, подвозили на лыжных волокушах снаряды.

— Склад нашли, товарищ капитан, — доложил Астафьев довольно. — Точно, как вы сказали. То есть, как пленный немец вам сказал. На кладбище снаряды упокоили фрицы. Ящики в могилы зарыли, сверху кресты воткнули. Хитро придумали, гады. Мы уже два десятка ящиков вытащили, скоро остальные перетаскаем. Снарядов теперь завались!

— Добро, — кивнул Ловец. — Теперь мы тут повоюем. Готовь расчеты. На рассвете, если полезут, встретим как положено.

Астафьев козырнул и вернулся к работе. Ловец снова подошел к блиндажу, где Ветров мучился с рацией. Связист сидел злой, взлохмаченный, крутил ручки настройки.

— Ну что там слышно из штаба 33-й армии? — спросил Ловец, хотя и так видел ответ.

— Глухо, товарищ капитан. Ничего не слышно. То ли атмосфера такая после снегопада, то ли немцы глушат. То ли у Ефремова радиомолчание соблюдают и нарочно не отвечают. Но в ответ на мои радиограммы — тишина. Я и на запасной частоте пробовал, и на аварийной. Ни ответа, ни привета.

— Продолжай пробовать, — приказал Ловец. — Через час еще раз. И еще. До рассвета нам нужно связаться с Ефремовым. Без поддержки мы здесь долго не продержимся, если немцы бросят на нас крупные силы.

— Есть продолжать, — устало ответил Ветров, вновь прижимая наушники к ушам.

Ловец вышел наружу. Мороз щипал лицо. Он обошел позиции, поговорил с бойцами, проверил посты. Все были на местах, усталые, но достаточно бодрые. Дозорные вглядывались в темноту, прислушивались к ночным шорохам. Разведчики Ковалева, сменяя друг друга, патрулировали окрестности на лыжах.

Где-то впереди слышались в ночи перестрелки. Они то усиливались, то вновь утихали. А небо за кромкой леса регулярно высвечивали немецкие осветительные ракеты. Все это происходило не так уж и далеко, километрах в трех, где сформировалась настоящая линия фронта немцев против окруженной 33-й армии. А еще в небе время от времени слышался гул моторов. Но разобрать в темноте, чьи это самолеты пролетают, не представлялось возможным.

Ловец вернулся в трофейный блиндаж, прилег на нары, не снимая маскхалата, положив рядом свою винтовку. Ему очень хотелось спать. Но, заснуть сразу не получалось. Голова все еще болела и слегка кружилась после контузии, а мысли, не давая покоя, крутились каруселью вокруг событий прошедшего дня. Вокруг погибших при бомбежке десантников, вокруг разбитого тепловизора, вокруг захваченной батареи и непонятных гражданских из подпола в сожженной деревне.

Попаданец вспомнил свой прежний мир будущего, свою прошлую жизнь в том времени, где были интернет, полезные гаджеты, совсем другие вооружение и техника. Теперь всего этого у него не осталось. А реальность, которая здесь его окружала — это личина покойного капитана НКВД Епифанова, под которой ему предстояло жить дальше в обстоятельствах жестокой военной поры сорок второго года.

Вспоминал он и Полину. Ее добрые и умные глаза, нежные руки. Как она там в Поречной? И что вообще происходит там на базе? Сеансы связи с ними были в определенные часы, как и с Угрюмовым. Но, в последний раз связаться почему-то не получилось. Ветров сказал, что из-за снегопада. Но, так ли это? Не напали ли немцы?

Ловец тревожился не только за Полину, но и за всех бойцов, кто в Поречной остался. Сумеют ли они организовать оборону, если немцы попрут? Ведь после того, как он вывел основные силы в рейд на Угру, на базе оставалось не более роты… Тревожило его и молчание штаба генерала Ефремова, который, вроде бы, должен быть уже предупрежден через штаб генерала Белова о подходе отряда лыжников.

— Ничего, — прошептал Ловец в темноту, сам себя успокаивая. — Прорвемся. Не в первый раз.

Он все-таки заснул тяжелым сном на несколько часов, а перед самым рассветом, когда небо на востоке начало сереть, а мороз достиг градусов тридцати ниже нуля, связист, посланный Ветровым, ворвался в блиндаж.

— Товарищ капитан! Есть связь! Штаб 33-й отвечает!

Ловец вскочил мгновенно, словно и не спал. Они выбежали на мороз и кинулись по ходу сообщения в дальний блиндаж к рации, специально развернутой подальше от орудий и ближе к лесу, чтобы немцы не накрыли разом всю батарею, если станут стрелять по пеленгу.

Ветров протянул расшифрованное сообщение Ловцу: «…Не понял. Повторите координаты. Вы где? У вас батарея? Какая батарея?»

Ловец выругался:

— Вот черт! Они там плохо соображают спросонья? Передай: «Я — Ловец. Нахожусь в районе деревни Ладное, юго-западнее Гридино. Моим отрядом захвачена немецкая батарея 105-мм гаубиц. Четыре орудия. К ним есть снаряды. Могу поддержать огнем ваш прорыв для закрепления на высоте возле Ладного. Жду указаний. Как поняли?»

Ветров напряженно выстукивал свою шифрованную морзянку. После этого в эфире на какое-то время повисла пауза, заполненная треском помех. Потом пришел ответ:

«Это штаб 33-й армии, начальник связи полковник Уваров. Ваше сообщение принял. Докладываю командующему». Через несколько минут снова пришла шифровка: «Высылаем к вам разведку. Не стреляйте по своим! Сигнал: две красных вспышки фонариком, потом — три зеленых. Ответ: три красных. Ждите наших разведчиков!»

— Есть! — выдохнул Ветров, протягивая Ловцу расшифрованное сообщение. — Услышали наконец-то!

Ловец прочитал сообщение, нацарапанное Ветровым простым карандашом на листке, вырванном из трофейного блокнота. Потом попаданец вышел на воздух, посмотрел на восток в светлеющее небо. Через какой-то час взойдет солнце, и тогда немцы попрут всей мощью. Они не позволят, чтобы батарея немецких гаубиц на небольшом пригорке оставалась в чужих руках. Тогда и начнется самое страшное.

Он отдал распоряжение удвоить бдительность, приготовиться к бою. И стал ждать. Но ждать пришлось недолго. Вскоре дозорные заметили движение на опушке. Оттуда, со стороны леса, вышли трое. В белых маскхалатах, с автоматами наизготовку, они двигались осторожно, прячась за стволами деревьев. Потом, увидев дозорных, подали условные световые сигналы фонариком со светофильтрами.

— Свои! — крикнул наблюдатель, предупрежденный заранее после сеанса связи со штабом Ефремова. — Наши!

Получив условленный ответ тремя красными миганиями, разведчики приблизились. Ловцу сразу доложили, и он вышел навстречу. Это были трое бойцов в выцветших, местами прожженных маскхалатах, с изможденными, серыми лицами и глубоко запавшими глазами. От них пахло немытыми телами, потом и порохом. Один из них тащил рацию за спиной.

Старший, представившийся сержантом Яшиным, подошел к Ловцу, вгляделся в его лицо, словно проверяя, не мерещится ли ему, и вдруг, бросив автомат на снег, шагнул вперед и обнял его. Обнял крепко, по-мужски, хлопая по спине костлявыми руками.

— Братцы! — прохрипел он, обращаясь к своим, но глядя на Ловца мокрыми глазами. — Точно наши! Это же сам капитан Епифанов! Живой! А я уж думал, что погибли вы, товарищ капитан! Я же с вами тогда шел мост взрывать. Помните? Вы же сами, когда немцы нас окружили, послали меня с разведчиками на прорыв, приказали пробиваться к партизанам, чтобы доставить разведанные сведения… Мы пробились. Я и Леха Михайлов. Только Леха добрался весь израненный… Не дожил он до встречи с вами… А остальные трое, что с нами были, в том прорыве и вовсе погибли… Вы остались прикрывать нас из ручного пулемета… Потом я от партизан слышал, будто бы погибли и вы. Там, на болоте у деревни Завьялово. Но, как вижу, вы тут живые и здоровые… Даже не верится!

Ловец стоял, чувствуя, как его сжимают эти исхудавшие, но сильные руки разведчика, и понимал: вот он, свидетель его воскрешения! Сержант признал в нем прежнего Епифанова при всех! А это значило очень много для подтверждения личности. Какая удивительная неожиданность! И этого свидетеля надлежало теперь беречь. Живое доказательство все-таки!

— Теперь мы снова вместе, сержант, — твердо сказал Ловец, отвечая на объятие. — Отогревайтесь, ешьте. И готовьтесь. Будем держаться и прорываться. Вместе. Понял?

Сержант наконец-то отпустил его из объятий, отстранился, промокнул рукавом глаза, и сказал:

— Так точно, товарищ капитан. Понял. Теперь будем вместе бить фрицев. Сейчас же передам шифровку в штаб… Как хорошо, что вы пришли… У нас третьи сутки жрать нечего, патроны на исходе, а тут у вас целая батарея немецкая и отряд лыжников… Вот это да!

Небо на востоке уже совсем посветлело. Ловец обвел взглядом позицию: десантники, разведчики-окруженцы, трофейные пушки, снаряды, лес, в котором затаился враг, готовый атаковать. И вдруг попаданец почувствовал в себе спокойную, уверенную силу. Ту самую, что приходит, когда знаешь: ты не один. И ты готов принять бой.

В этот момент наблюдатель на высоком дереве возле дороги, ведущей через лес в деревню Ладное, сожженную дотла, закричал:

— Танки!

Немцы не заставили себя долго ждать. Со стороны Гридино показались три танка «Панцер-3», а за ними — цепи пехоты.

Ловец сам залез к наблюдателю на высокую сосну, посмотрел в бинокль. С холма, да еще и с древесной верхушки видно было далеко. Враги двигались уверенно. Думали, наверное, что батарея захвачена партизанами, и ее быстро отобьют обратно. Не знают, что не партизаны у них на пути, а десантники, которые, к тому же, обучены стрелять из немецких гаубиц. Бойцы с противотанковыми ружьями тоже приготовились, залегли в засадах по сторонам дороги на ближайших подступах к батарее, чтобы поражать вражескую технику в борта.

— Астафьев! — крикнул Ловец командиру батареи. — Видишь головной танк? Как выйдет на прямую наводку — сразу бей!

— Есть!

Астафьев скомандовал четко и зычно. Расчеты, собранные наспех из десантников, засуетились у орудий. Первый выстрел гулко ударил по ушам, эхом разнесся по лесу. Снаряд лег с недолетом, взметнув снег метрах в тридцати перед танком. Пехота залегла, но тут же опять поднялась в атаку, подгоняемая фельдфебелем. И попала под перекрестный огонь пулеметчиков Панасюка.

— Бери чуть выше! — орал Астафьев.

Второй выстрел оказался точнее. Снаряд второй пушки угодил рядом с гусеницей головного «панцера». Гусеница слетела, снарядные осколки ударили в борт. Танк дернулся, встал на месте. Но башня продолжала вращаться, ища цель.

— Твою мать! — выругался Панасюк, видя, как немецкий танк наводит свою пушку на позицию его пулемета.

Но тут ударило третье орудие. Его снаряд разорвался прямо перед танком совсем близко. И башню заклинило. Потом выстрелило еще одно, четвертое орудие, замаскированное под елками. И его снаряд прилетел уже точно. «Панцер» взорвался, башня отлетела в сторону.

Немцы залегли снова, начали отползать. Оставшиеся два танка огрызнулись огнем, ударив из своих пушек с перелетом и недолетом, потом, пятясь, отползли за поворот лесной дороги. Еще парой снарядов артиллеристы Астафьева пугнули вражескую пехоту. И пехотинцы отступили перебежками следом за танками.

— Есть! — заорали десантники. — Атака отбита!

Ловец выдохнул. Первый блин на этот раз получился не совсем комом. Астафьев оказался толковым артиллеристом. Но попаданец понимал: это только начало. Немцы скоро полезут снова. И придут они с более серьезными силами. А до этого будут бомбить, если позволит погода. А если низкая облачность не позволит штурмовать авиацией, то немцы нацелят свои орудия и начнут обстреливать пригорок с пушками, а потом опять попробуют атаковать.

Так и случилось. Последовал артобстрел, а после этого еще два часа отряд отбивал атаки. Снарядов становилось все меньше, люди выбивались из сил, но позицию держали. Уже одно орудие вышло из строя от огня немецких танков, а раненых и убитых становилось все больше, но десантники продолжали стрелять из уцелевших гаубиц, заодно поливая вражескую пехоту свинцом из трофейных пулеметов, захваченных на батарее.

Им удалось подбить еще два танка. Но, на смену подбитым боевым машинам уже лезли другие, спихивая горящие танки с дороги в сторону… И когда Ловцу показалось, что еще немного — и немцы прорвут оборону, из леса, со стороны противоположной врагу, донеслось протяжное: «Ура!»

Он обернулся. Из снежной пелены со стороны леса выходили люди. Они шли не в ногу, шатаясь от усталости, в выцветших шинелях, обмотанные тряпьем, но в руках они сжимали винтовки, и в глазах их горел тот самый огонь, который бывает только у людей, вырвавшихся из самого пекла. Это были красноармейцы 33-й армии. Окруженцы. Голодные и замерзшие бойцы, которые все еще решительно боролись с врагом и не собирались сдаваться.