Из соседнего помещения послышался звон посуды. Металлический предмет, вероятно крышка, с грохотом скатился на пол, мгновение вибрировал, издавая неприятный звук, затем замер в неподвижности.
— Проклятье! — Судя по голосу, директор был действительно не в настроении.
— Что-то случилось? — забеспокоилась пани Маля.
Заскрипел деревянный прилавок. Директор просунул голову в окошко.
— Ничего-ничего, — успокоил он старушку и скрылся.
И тут же появился в дверях с тремя фаянсовыми кружками, жестянкой с чаем и коробкой бисквитов.
— Все в порядке.
Он симметрично расставил кружки, насыпал чай и залил кипятком.
— Ну вот, как в приличном отеле, — похвалил сам себя директор, и на лице появилась широкая улыбка. Но тут же выражение его снова стало кислым. Он хлопнул себя ладонью по лбу. — Черт, сахар забыл взять.
— Не беспокойтесь, будем пить впридумку, — утешила его пани Маля. — Как в России.
Постоянные рассказы о России. И о нищете военных лет в Узбекистане, где чай с сахаром пили тремя способами. Вприкуску, когда все облизывали один кусочек, который окунали в кувшин с горячим чаем. Вприглядку, если кусочек сахара был слишком мал, чтобы почувствовать вкус, так что лучше смотреть, как он лежит посреди стола. А когда и того не было — то впридумку. Этот третий способ бабушка с дедушкой использовали чаще всего. Они привезли оттуда любовь к самоварам, хотя кто там, на берегах Сырдарьи, думал тогда о самоваре. Потом они стояли в гостиных: латунные, пузатые и бесполезные. Наш надо было топить углем, у дяди Моти был электрический. Воспоминания о давних временах, о родине мирового пролетариата и о Ташкенте, городе хлеба и гнилых абрикосов, которые бабушка собирала на обочине шоссе, когда никто не видел. Бесконечные истории про нищету, когда я не хотел доедать. Проверенный способ морального шантажа. Хорошее пальто, выменянное на жестянку простокваши. И баранки на веревочке, бублички, твердые, как камень, которые бабушка где-то раздобыла для мамы и которые, упав на каменный пол, рассыпались в мелкую крошку, так что уж и собирать было нечего.
Директор вздохнул и поднес кружку к губам. Некоторое время прихлебывал чай. Потом снова пристально поглядел на меня, как тогда в кабинете.
— Ну что, нашли вы свою комнату? — пожелал он убедиться.
— Да, там, на втором этаже, — ответил я.
Он не отставал:
— Нашли свою кровать? Вернулись на старые места? Я вас помню. Вы сидели с нами за одним столом. Изводили нас вопросами.
— Я сразу говорила, что он найдет. Они там жили, я хорошо помню, — пришла мне на помощь пани Маля.
— Я уже ничего не помню, — простонал директор.
Он поморщился, почесал голову и заметил саркастически:
— Наверное, Якуб вас отвел? Он тут все углы знает. Наш гид. Не утомил вас?
— Ни в коем разе.
— Небось рассказывал об этом своем раввине, верно? Старый болтун. Тут у каждого есть своя история на продажу. Большая распродажа воспоминаний, как на иерусалимском базаре. А каждая история — словно узорчатый ковер, только раздают задарма, потому что покупать никто не хочет.
— Лучше расскажите нам что-нибудь, — попросила старушка.
— Старые истории, — буркнул тот ворчливо. — Что тут рассказывать?
— Можно и старые, — согласилась она.
— Хорошо, — сказал директор милостиво. — Я вам кое-что покажу.
Он встал и пошел в канцелярию. Вернулся так быстро, что мы даже переглянуться не успели. Директор нес кипу старых книг и газет, сгибаясь под их тяжестью. Бросил все на стол, между кружками с чаем.
— Время от времени попадаются всякие старые бумаги, — сказал он, словно бы оправдываясь. — Вот, это телефонная книга. Привез как-то один тип из Америки. Здешние места. Пятьсот номеров, а евреев сколько? Четыреста.
Мы с пани Малей склонились над книжкой. Совсем маленькой. Не то что список абонентов варшавской сети. Там людей было великое множество! Я когда-то набрал наш номер, тот, на Свентоерской. 12-09-28. Металлический голос автоответчика заверил, что такого номера не существует. По остальным, более поздним, тоже уже никто не отвечал. Или там жил кто-то другой. Бабушкины каракули. Блокнот, полный устаревших номеров. Вычеркиваемых один за другим. Утративших актуальность. Но блокнот выбрасывать тоже нельзя, вдруг пригодится. Он лежит на дне ящика стола.
— Грош цена этому теперь, — заключил директор и захлопнул телефонную книгу. — Но ведь собираешь-собираешь, потом хранишь.
Я кивнул ему. Еще один коллекционер. В этом доме каждый что-то собирает и запасает на вечные времена. Коллекция перегоревших лампочек пана Хаима, вдруг пригодятся, лавка старьевщика доктора Кана, богатая коллекция открыток пани Течи, с почтовыми марками со всего света. Голоса снова доносились издалека, и я уже не вполне понимал, кто говорит: директор или они там, тогда. Нет, все же директор.
— Вот, видите? — Он витийствовал, демонстрируя пани Мале следующую книжку. — Взгляните. А? Куда желаете отправиться, милостивая сударыня? У нас самый большой выбор санаториев: постоянная повышенная кислотность, чреватая хроническим катаром желудка, желчнокаменная болезнь, подагра, в этом случае рекомендуем урозин, фосфат пиперазина, помогает также при мочекаменной болезни, но эффективен и при артрите. Diabetes mellitus, источник Марии, Щавница, Крыница, эх, что это были за времена, если бы вы только знали!
Он размечтался. Могущественный директор медицинского учреждения. Несбывшееся призвание. Я так и вижу его — в белом халате, рекомендует пациентам санатория прогулки вокруг обсаженного пальмами источника. Рай в представлении доктора Кана, который обожал санатории и вечно всех туда отправлял — пить эту отвратительную воду из фарфоровых кувшинчиков с длинными носиками. Полезно при заболеваниях сердца и печени. И микроклимат для ребенка, якобы болезненного. О, ну вот, гнойный катар? Мокрота густая или водянистая? Покажи-ка язык. Скажи «А-а-а-а-а-а»! Не прикусывай палочку! Возьмем мазок на стеклышко. Отлично! Миндалины увеличены. А как же иначе? Инфекция верхних дыхательных путей, воспаление слизистой бронхов, спазматический кашель аллергической этиологии, необходимы пробы…
А этот нас сейчас отправит в Сочи, и будем мы прогуливаться туда-сюда по променаду, в соломенных шляпах, подобно бабушке в давние времена и нынешним пенсионерам на тель-авивской набережной, от Яффы до яхт-клуба. Но лучше всего нам остаться здесь, у него. Ибо тут каждый рано или поздно отыщет свое место и время.
— Э-эх, если бы вы только знали! — Директор прикрыл глаза.
Наш доктор. Тот, что когда-то здесь пользовал, звался Левин. Специалист по дыхательным путям. А второй врач, доктор Центнершвер, консультировал по части хирургии. Имелись серно-грязевые ванны, соляные источники, массаж под струями воды с регулируемым давлением. Физиотерапия, лампа соллюкс, гимнастика индивидуально и в группах. Теннисный корт и площадка для крикета. А зимой каток и горка для катания на санках. Идеальное место для лечения неврозов.
— Гипертрофия бронхов. — Директор был неумолим. Он опустил голову на кулаки, крепко оперся локтями о край стола и принялся монотонно зачитывать, словно воспоминания о мире санаторных заболеваний могли исцелить его собственную боль. — Экссудация. Bronchitis asthmatica, хронический катар слизистой, чреватый расширением бронхов и осложнениями на фоне аллергии, эмфиземой и летальным исходом вследствие функциональных нарушений дыхательной системы и кровообращения. О, вот, пожалуйста! — Он обрадовался и поднял книгу повыше, чтобы нагляднее продемонстрировать ее паре своих слушателей. — Это про нас! Мы предлагаем пациенту сосновые леса, сухую местность, с проницаемой почвой, защищенную от ветра, хорошо прогреваемую солнцем, где можно принимать природные ингаляции, получая пользу от смолистого воздуха, смягчающего спастические изменения. Volumen pulmonum auctum, ерунда, увеличение объема легкого, обычно одного, хотя медицина знает и случаи двустороннего увеличения, однако, во всяком случае, сохраняется нормальная упругость тканей. Не будучи вовремя диагностирована, может привести к эмфиземе. Если отмечается дряблость тканей, показан, с осторожностью, в индивидуальном порядке, подбор дыхательных упражнений. Климатотерапия в местностях, расположенных невысоко над уровнем моря, до пятисот метров. А потом старческая эмфизема, весьма неприятная штука, атрофия легочной ткани, необратимая, свидетельствующая о регрессивных процессах в организме в целом. Лечение в зрелом возрасте неэффективно.
Как у бабушки и у пана Абрама. А начиналось все так хорошо. Сохранилась та фотография молоденькой девушки с черной собакой. На заднем плане каменное здание пансионата под Варшавой, белые оштукатуренные стены и крыльцо, по обеим сторонам лестницы деревянные ящики для цветов. Двадцатые годы, вне всяких сомнений, на обратной стороне штамп: «Фото-Равицкий, […] ул. Заменгофа». Это здесь, «по ветке». Место, пожалуй, уже не определишь. Адреса изменились. Попробуй найди тут теперь фотоателье! И следы доктора Левина. Что с ним потом стало?
— Вы ведь не настолько стары, чтобы помнить, — рассудительно заметила пани Маля.
Я вздрогнул. Директор сердито нахмурился:
— Я вам историю рассказываю, а вы опять недовольны. О переходе через Красное море тоже до сих пор рассказывают, а ведь никто не может знать наверняка, как все было.
Он перевернул несколько страниц. Его маленькая докторская библия.
— О, и про это тоже есть! — довольно пробормотал он. — Больные, страдающие склерозом мозговых сосудов, чувствуют себя наилучшим образом в лесистой местности или в предгорьях, без крупных возвышенностей, что позволяет совершать длительные прогулки по ровному ландшафту.
— Ах вы, провокатор. — Пани Маля оставалась невозмутима. — К чему мне теперь эти наставления?
— Нет — так нет!
Директор захлопнул книгу. Обиделся. Никто не желает его слушать. Он остановился у двери своего кабинета и окинул нас мрачным взглядом.
— Нас уже почти нет, а вам кажется, что все еще впереди!
— О чем вы? — удивилась пани Маля.
— Нет-нет, не важно, это я так. — Он нахмурился. — Что человека можно выжать, как лимон, а потом выбросить. Будто не знаете, — добавил директор оскорбленно.
— Из лимона можно компот сварить. — Теперь уже пани Маля не желала сдаваться. — Вкус все равно останется. Моя мама…
Директор, который не был доктором Левиным, махнул рукой, словно отгоняя ее:
— Да я о серьезных вещах, а вы мне о компоте.
Он закрыл глаза и постоял так несколько минут, не позволяя нам уйти. Наконец прошептал, не отнимая ладоней от лица:
— Некоторые умники полагают, будто человек из цельного куска бронзы сделан, точно какой-нибудь голем. Что ничего на нем не остается, ни малейшей трещины, ни вот такусенькой царапины. А в нем все отпечатывается, точно в мягкой глине. Все долгие тысячелетия, начиная с Авраама и Сары. Хватит уже!
Он ушел в свою комнату. В столовой снова потемнело.
Пани Маля больше ничего не говорила.
Потом я уснул.
Туман, сизый и плотный, продолжал густеть. Он был похож на желе, полностью заполнившее огромную стеклянную посудину. День сливался с ночью, а может, там и вовсе не было ни дня, ни ночи, лишь архаический хаос элементов, озаренный изнутри, переливался вскипающими клубами над пучиной сада.
Мы сидели в его середке, а время удлинялось и лениво растягивалось, то текло вперед, то замирало в произвольной позе, и тогда казалось, будто жизнь застывает вместе с ним.
В то лето телевизор в клубе снова испортился, и в недрах выпуклого кинескопа булькала сплошная серо-бурая магма. Сонливость окутывала темные комнаты, выскальзывала сквозь замочные скважины в коридоры второго этажа, а оттуда на верхние, недоступные террасы, где дремали, прильнув к расщелинам потрескавшейся стены, волосатые ночные бабочки.
Старики ругались на чем свет стоит. Пани Ханка, которая жаловалась на ревматизм, то и дело просила доктора Кана прописать ей новые лекарства, хотя по причине воцарившегося вокруг хаоса их все равно невозможно было купить. Отменили ближайшие лекции, поскольку из-за дождя и ураганного ветра никто не смог бы к нам приехать. Доктор Кан спорил о чем-то с доктором Каминьской, а пан Леон упорно крутил ручки старого радиоприемника в поисках последних прогнозов, а потом отправлялся в канцелярию, требуя от руководства, чтобы оно, учитывая пожилой возраст клиента, а также тот факт, что значительная часть оплаченного отдыха прошла под знаком предсказуемой метеорологической катастрофы, рассмотрело возможность возвращения хотя бы части курортной наценки. Затем часами обсуждал результат своих тщетных переговоров с бабушкой, паном Абрамом и пани Течей. Только пан Хаим спокойно посапывал над книжкой, листая страницы, но голова его то и дело безвольно опускалась на грудь, и тогда из недр раздавался глухой таинственный рокот, словно что-то трепетало внутри пана Хаима, не в силах вырваться наружу.
В эти дни хаоса все были очень заняты, все погружены в решение проблем, которые ни в коем случае не следовало откладывать на потом, все разбредались по закоулкам дома, без конца сновали вверх-вниз по лестнице или, наоборот, неподвижно сидели в своих креслицах в клубе, дожидаясь изменения погоды и выслушивая отчеты пана Леона о том, что происходит в большом мире. Это было удивительно, потому что город стал казаться таким далеким, относящимся к иной реальности, он не привлекал внимания, которое теперь сосредоточилось на вещах значительно более конкретных и осязаемых, с которыми мы сливались в единое целое. Те места перестали существовать, сохраняясь лишь в памяти собравшихся, точь-в-точь как те площади, улицы и дома, которые обсуждались во время полдников у дяди Моти и названия которых с благоговением извлекались из глубин давнего сна.
Про меня все забывали. Единственное, что мне оставалось, — одиноко смотреть в высокие окна столовой, за которыми в розово-голубом зареве растекались куски еще несформировавшейся материи. Туман то опускался, то поднимался, а его молочные языки танцевали в пространстве. Капли воды стучали по трубам или оседали на проволоке громоотводов, набухшие и тяжелые. Грязные лужи подбирались к ступенькам террасы: небо и земля колыхались там среди пузырей, выраставших из темной жижи, которая то и дело вздымалась, словно пытаясь что-то исторгнуть из своего бездонного чрева, и тут же, видимо отказавшись от первоначального замысла, в несколько чавкающих глотков захлопывала пасть, оставляя лишь нечеткие круги.