1

На урок истории Слава опоздал. Прихватила его в раздевалке техничка Ксения Андреевна.

Старушка страдала манией просвещения. Умудренные опытом парни второго и третьего года обучения, оберегая мозги от перегрузки, скоренько накидывали плащи на вешалку и шмыгали мимо словоохотливой технички с отрешенными лицами глухонемых.

А Слава шел в училище и думал о том, что с братишкой происходит непонятное и надо срочно принимать меры. Вешая плащ, он рассеянно ответил на коварно поставленный вопрос технички: «Как дела?» — и… попался. Начался урок «политграмоты».

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Слава неторопливо перебирал в уме варианты опоздания. Преподавательница истории относилась к общественникам с величайшим уважением. Можно было опоздать на пол-урока и сказать, что оформлял, мол, стенгазету… Хотя стенгазета уже висит. Молнию вчера делали… Ага! Причина — любо-дорого: задержался в комитете комсомола. Тем более что объявление о предстоящем собрании уже висит.

С достоинством перегруженного общественными делами человека Слава открыл дверь в класс — и испуганно попятился. Вместо тихой интеллигентной исторички возле кафедры вышагивал комиссар, как с легкой руки Дорды звали его теперь ребята. Вот это сюрпризик! Значит, историчка заболела…

— Прошу вас, товарищ Димитриев! — радостно забасил комиссар. — А мы уже потеряли всякую надежду!

Парни грохнули смехом.

— Ксения Андреевна… — промямлил Слава.

— О-о! — В возгласе комиссара слились понимание и сочувствие. — В таком случае садитесь, пострадавший. А впрочем, скажите-ка нам: что вы знаете о подъеме рабочего движения в Германии начала двадцатого века?

Слава смотрел ошалелыми глазами, как Виктор Львович похаживает горделивой петушиной поступью возле кафедры, держа указку на манер шпаги, точно часовой у врат истории, и содрогался душой. Мысль его метеором ринулась из светлого настоящего в чужие темные дали 1905 года. Победа коалиции народного единства? Не то… это Ксения Андреевна про чего-то в Африке. Гетто нужды и отчаяния? Тьфу! Опять она же про Гарлем… «Девушку из ма-аленькой таверны по-о-любил суро-о-овый капитан…» Мама ро́дная, ведь не отцепится! Подъем рабочего движения, тоска зеленая! Это, конечно, забастовки, что же еще? Вот непруха! Комиссар не историчка — липу не вкрутишь… Он же влюблен в эту самую историю, хотя для чего она мастеру ПТУ — непонятно…

А Виктор Львович все похаживал между рядами на длинных сильных ногах. Насмешливый и доброжелательный от распирающей его молодой уверенной силы.

Славка не выдержал, взмолился:

— Виктор Львович, можно я сяду, соберусь с мыслями?

— Буду рад, если вам это удастся.

Слава поплелся на свое место, к надежному плечу Федора. «Ну, комиссар, — мысленно терзался он, — ехидина… отлил пулю». И тут Слава увидел за последним столом незнакомого парня. Новенький смотрел на него с иронической полуулыбкой, как на дефективного. «Это еще что за фрукт? Откуда взялся?»

— Дорда, прошу, — сказал Виктор Львович.

Толик выскочил из-за стола и утвердился возле кафедры с бодрым видом «всегда готов», хотя готов не был, это Слава точно знал. Вчера они вместе смотрели две серии «Соляриса» на последнем сеансе в «Молнии».

Окинув аудиторию неунывающим взглядом, Толик ринулся в Германию девятьсот пятого с нахальством полузнайки:

— Всем известно, что кризис приводит к безработице. Значит, как ни крути, а в первую очередь страдает кто? Рабочие! У них же нет капиталов в банке. Но рабочие, известное дело, народ организованный. «Дудки, — сказали они проклятым капиталистам, — вы нам — безработицу, а мы вам — забастовочку!»

Виктор Львович перестал похаживать. Ребята начали посмеиваться, еще стеснительно, еще не войдя в полную силу, но в этом стеснительном посмеивании жила уверенность, что Дорда не подкачает и даст представление — будь здоров!

— Одна забастовочка, вторая, третья — и, пожалуйста, рабочие взяли монополистов за рога. Угнетенный пролетариат, Виктор Львович, это сила! Монополистов-то всего кучка, а рабочих миллионы. Сила — она и солому ломит, понятно?

— Ферштейн, — сказал комиссар.

— Немцы вначале все больше по экономике ударяли и чтобы поменьше работать, а после наших начали в политике разбираться. Поняли, что сытый лысому не товарищ.

Ребята, уже не сдерживаясь, покатывались от смеха. Слава наклонился к Федору и, показав глазами на новенького, спросил:

— Что за кадр?

— Комиссар привел. Пустяк.

— Откуда знаешь?

Не отвечая, Федор вздернул подбородок и презрительно выпятил нижнюю губу.

Слава улыбнулся. Не человек, а верблюд с высокомерно-тупой мордой, и очень похож на новенького.

— Садись, Толя, — грустно сказал комиссар, — болтать ты умеешь, а знаний нет. Неужели не интересно узнать по-настоящему?

— Еще бы! — страстно воскликнул Дорда. — Но история — наука сложная. Это вам не какая-нибудь математика!

И победно двинулся на свое место. Сел и весело подмигнул Славе: видал, как надо? Потом написал записку и кинул к Славе на стол.

«Как тебе новый фрукт? Граф Монте-Карло!»

— Семенюк, прошу, — вызвал Виктор Львович.

Семенюк, длинный и тощий, лениво прошаркал сорок пятым размером лыжных ботинок и уставился на комиссара затравленным взором. Он и всегда-то ходил, точно с трудом преодолевал земное притяжение, а к доске шел, как на казнь. По кислому, желтоватому лицу с недоверчивым ртом было видно, что не ждет Семенюк от жизни на уроке истории, да и на других уроках тоже, ничего, кроме пакостей.

— Вы что-нибудь знаете о германских социал-демократах?

Семенюк медленно поднял глаза к потолку, постоял, посопел и наконец молвил:

— Не помню.

И с этого момента в его серых, сонных глазах исчезла и тень мысли, а в сердце Виктора Львовича пропала жалость. Ответы «не помню» или «не знаю» приводили его в бешенство. Он грохнул указкой с отломанным концом по кафедре и завопил:

— А подумать вы не желаете?!

— А чего думать-то? — удивился Семенюк.

Дорда пояснил восхищенно:

— Насчет подумать нашему Петеньке еще сообразить надо.

Виктор Львович одним взглядом пресек смешки и спросил, обращаясь ко всем:

— Есть добровольцы?

Ребята опустили глаза. Недавнее веселье сменила тревога: а ну, как еще кого-нибудь вызовет персонально-добровольно? В аудитории наступила такая тишина, что стало слышно, как у кого-то из ребят бурчит в желудке.

— Белосельский, вы не желаете?

Виктор Львович смотрел на новенького доброжелательно, точно звал его: «Ну же, парень, включайся в нашу жизнь с ходу, так легче». Ребята повернули головы и принялись разглядывать новичка. Белосельский отрицательно покачал головой.

Виктор Львович постоял, помолчал вопросительно, потом взошел на кафедру и сел, сгорбив плечи.

Первые дни учебы в ПТУ Славу поражала внутренняя незащищенность комиссара. Он гневался, обижался или радовался, не скрывая свои чувства от ребят, искренне, как равный. В школе Слава привык видеть у учителей холодный укор: «Смотри, тебе жить», а с комиссаром получалось: «Думай, думай, нам жить!»

— «В Берлине, на холодной сцене, — тихо, будто размышлял вслух, сказал комиссар, — пел немец, раненный в Испании, по обвинению в измене казненный за глаза заранее…».

Виктор Львович сделал паузу, и только тут Слава понял, что комиссар не говорит, а читает стихи. Знакомые, слышанные не раз интонации, ритм строк… Ну да, это же Симонов — бубушкин кумир. Слава покосился на твердое крупное лицо Федора, сидевшего рядом. На ребят за соседними столами. На лицах большинства была растерянность.

— Это Симонов, — наклонившись через проход, шепнул Толик, — у меня…

— Заткнись, — посоветовал ему Федор, не сводя глаз с комиссара.

Комиссар умолк, но образ человека в тельманке со значком «Рот фронта», живого, уцелевшего чудом, почти зримо стоял в тишине.

— Это стихотворение Константина Симонова, называется «Немец», правильно Виктор Львович?

— Скорее всего прообраз Эрнста Буша, — негромко сказал Ваня.

Ребята оглянулись на него с удивлением. Это были первые слова, которые новенький произнес, придя в группу. «Выставляется», — шепнул Дорда Славе. Слава кивнул. Новенький был ему активно неприятен, хотя они еще не сказали друг другу ни слова.

А комиссар обрадовался.

— Знаете, Ваня, я тоже так думаю. Скорее всего о нем. Эрнст Буш — человечище!

Он замолчал, провел рукой по волосам.

— Послушайте, парни… Вы только начинаете жить. Самое страшное, что угрожает вам, — это опасность омещаниться с годами. Мещанин равнодушен ко всему, что выходит за рамки его личных узеньких бытовых интересов… Он равнодушен к духовной культуре. Он пренебрежителен к другим людям. Мещанин никогда не хочет знать, но всегда хочет иметь. Иметь любой ценой. Это та благодатная почва, на которой возрос фашизм.

Слава возмутился:

— Виктор Львович, мы просто не выучили урок… Виноваты, конечно. Разве можно из-за такой ерунды сразу обвинять нас в таком?

— Я вас в таком не обвиняю, Слава. Я предупреждаю. А обвиняю я вас в духовной лени, Димитриев, — жестко сказал комиссар. — Для вас история — ерунда, заданный урок. Да, история — урок, но в более высоком смысле. Урок для тех, кто знает ее. А вы… Скажите, Димитриев, неужели вам не интересно узнать историю рабочего движения? Его поражения и победы? Хотя бы для того, чтобы научиться мыслить и не повторять ошибки прошлого. Чтобы не допустить зарождения нового фашизма в любой его ипостаси.

— А в кино показывали, что фашисты от Гитлера произошли, — сказал Семенюк.

— Вот, вот, слышали Димитриев? — спросил Виктор Львович и передразнил медленную речь Петра: — А в кино показывали…

Слава промолчал. Слова Виктора Львовича неприятно задели его, и не столько смыслом, сколько тоном. Скорее всего потому, что именно вчера бабушка с таким же горьким сарказмом сказала: «Растете потребителями. Мне отвратителен ваш прагматизм. Во что вы верите? К чему стремитесь, кроме своих джинсов, магов и ботинок на платформе?» Правда, комиссар говорил сейчас о другом, хотя… хотя почему о другом? О том же самом, только в плане предупреждения, а не упрека. Черт побери, что за манера у них — каждую мелочь возводить в систему? Разве единичный факт — это вся правда? Даже два, три факта еще ничего не доказывают. Ну, бабушка, понятно — уходящее поколение, а комиссар? Молодой парень, говорят, еще даже не женатый… Да с его знаниями и хваткой давно бы диссертацию защитил в том же Политехническом или в университете. Инженер, а историю тянет, как бог. Интересно: что его держит в этом ПТУ?

И тут сзади раздался негромкий голос Белосельского:

— Виктор Львович, а кто ваш отец?

Слава даже вздрогнул, настолько вопрос Белосельского прозвучал в унисон его мыслям. Слава взглянул на Виктора Львовича со страхом. Белосельский был ему активно неприятен, и он испугался, что комиссар сейчас унизит себя перед новичком, спасует и обрежет его начальственным окриком: «Как вы смеете? Кто дал вам право?» — и так далее. Но Виктор Львович растерялся только в первое мгновение. Какую-то долю секунды он смотрел на ребят, точно вопрос этот ему задала вся группа, потом ухватился за бороду и сказал с насмешливым вызовом:

— Рабочий.

— А вы… не захотели?

— Отчего же? Сначала ПТУ, потом Политехнический, вечернее отделение, естественно. А сейчас заочно в университете на историческом.

— Но вы же не остались у станка. Почему?

Вопрос — ответ. Вопрос — ответ. И глаза в глаза, словно, кроме них, в аудитории других людей не было. У Белосельского от волнения лицо пошло красными пятнами и в голосе появилась хрипотца, а комиссар светился дружелюбием, просто счастлив был, что случился вдруг такой непредвиденный душевный разговор.

Славка не смотрел на притихших ребят, глаза его были точно примагничены белозубой улыбкой комиссара, но каждым нервом он чувствовал, с каким напряженным интересом следят за поединком парни.

— Когда я учился в нашем ПТУ, оно еще не было трехгодичным. Мы ходили в вечернюю школу. Вернее, ходили умные, а я не желал тратить золотое танцевальное время на среднее образование. Да, да, Семенюк, не ухмыляйтесь, в ваши годы я был таким же дураком. «Ну, математика с физикой — еще куда ни шло, — думал я, — а другие науки? История, например? Зачем мне посреди двадцатого века зубрить пыльные средневековые даты? Какое дело мне, будущему слесарю, до всяких там Василиев Темных?» Верно?

Ребята молчали. В общем-то, верно, но поди скажи об этом вслух!

— А как же тогда институт? — удивился Сеня Вагин.

Комиссар смущенно почесал переносицу, точно раздумывал: сказать или нет?

— Не хотелось бы обнародовать, но… мой отец не тратил лишние слова, а взял да и применил ко мне хоть и не современный, но веками проверенный метод воспитания, и… — Он шутливо развел руками. — Результат, как говорится, налицо.

Дорда не выдержал, засмеялся. Ребята зашевелились. Они устали от напряжения, а многие так и не поняли, с чего это новенький прицепился к мастеру, и теперь радовались, что последнее слово, как им казалось, осталось все же за мастером. И когда Белосельский снова возник:

— Это все в порядке ответа на вопрос? — возмущенно загалдели: сколько можно цепляться к человеку?!

— В порядке преамбулы и некоторого обмена опытом, — сказал комиссар. — Видите ли, Ваня, учебное заведение определяет кем быть, а вот как быть — человек находит сам.

— Если находит, — сказал Белосельский, игнорируя галдеж и возмущенные выкрики.

— Если ищет, — мягко поправил комиссар. — Мне, например, помогла Арктика.

— Ничего себе! — воскликнул Дорда. — А как вы туда попали?

— С экспедицией гидрологов. Во время отпуска. Представилась такая возможность, а я давно мечтал побывать в тех местах. Еще со школы. Правда, Югорский Шар не Северный полюс, но все же… Экспедиция наша двигалась по берегу Карского моря к Баренцеву. Не буду рассказывать подробно…

— Расскажите, — попросил Федор. Ребята поддержали его, но комиссар отрицательно покачал рукой.

— В другой раз, — сказал он. — Сейчас о главном. Мы остановились на сутки на гидрографическом маяке мыса Тонкий. Это на самой оконечности Югорского Шара, там, где Карское море соединяет с Баренцевом проливом Югорский Шар. После обеда я вышел из зимовки и пошел по берегу. Представьте себе: тихие зеленоватые льдины, низкое туманное небо, зеленая с красным полоса на горизонте и… тишина. Такая тишина, будто на тысячи километров вокруг ни души: ты наедине с вечностью. И все мелочи, еще накануне казавшиеся важными, ушли… Осталось, вернее, родилось Главное. Я вдруг понял, что стою на самом краю земли, а вся моя страна, с ее республиками, городами, заводами, там, позади, за моей спиной. Я словно видел ее в те минуты всю, от края и до края, как на географической карте, и понимал, что именно от меня зависит ее благополучие.

В коридоре прозвенел звонок. Виктор Львович не договорил, подошел к столу и захлопнул журнал.

— Урок закончен. Кто хочет, может выйти.

Непоседа Дорда вскочил, но Федор дернул его за рукав, усаживая на место.

— Пить охота, — взмолился Толик.

— Перетопчешься, — сказал Федор.

Виктор Львович бросил на него признательный взгляд и продолжал, задумчиво поглаживая бороду:

— Это было в августе, а зимой я прочел в одной исторической книге — причем совершенно случайно, тогда я еще не увлекся историей, — что в тысяча пятьсот семидесятом году во время перемирия Ивана Грозного с польским королем был созван земской собор. Так вот, в приговорной грамоте этого собора говорится: члены собора обязываются государю своему, то есть своей стране, своему народу, служить правдою и против недругов стоять «кто во что пригодится…». Вдумайтесь в эти слова, ребята. Четыре века назад записали их русские люди в приговорную грамоту, а они и сегодня живы для всех, кто любит свою Родину, кто думает о ее завтра.

Я пошел в Политехнический не потому, что не хотел стоять у станка. Если честно, то у станка легче и, между прочим, денежней. Да и почета больше, если работать… После института я перешел мастером сюда, в ПТУ, чтобы научить вас всему, что знаю и понял сам. Чтобы научить вас работать и жить не бездумно, лишь бы день до вечера, а с мечтой, радостно, мужественно, с настоящим знанием дела и ответственностью за всю страну… Самое страшное в нашей жизни, с моей точки зрения, это непрофессионалы и бездельники. На любом уровне.

Он круто повернулся и в упор взглянул на Белосельского.

— Вы хотели знать, кто есть я. А кто есть вы, Иван Белосельский? Какая у тебя цель жизни, человек?

2

«Держись геолог, крепись геолог, ты солнцу и ветру брат», — мысленно напевал Слава, нанося прицельные удары молотком по зубилу. Да, кстати, о братишке… Какая муха укусила его в последнее время? Дома — отцовский приемник угробил, в школе — того хуже… Вот вызовут на сбор дружины парнишечку, узнает, откуда боль в костях берется. Нет, каков нахал, докатился! А бабушка еще утверждает: переходный возраст. Марина Пална — известный либерал, а вот мальчики-девочки в пионерских галстуках — народец тот еще, пропесочат парнишечку, несмотря на переходный возраст… Даже жаль братишку, хоть и наглец изрядный. И Светик — девочка с характером, эта спуску не даст. Н-да… не повезло братишке с пионервожатой. Для нее всегда существовало только черное и белое, а всякие нюансы — беспринципность. Бр-р… не девочка, а логическое устройство. Придется пойти с братишкой, поддержать его боевой дух, да и не Марине же Палне на старости лет, хватаясь за сердце, собирать Серегины останки после сбора. А может, еще все и обойдется. Не созывать же из-за каждой драки дружину? Хотя Светка может… Будет свою принципиальность утверждать на мелюзге. Теперь ее там и осадить некому…

Славка увлекся мыслями и не заметил, что стружка вот-вот оторвется. Он не успел сдержать руку, и удар получился сильным: зубило резко проскочило вперед, срезало стружку, и Слава едва не поранил руку о заготовку.

Лопух! Раззява! Слава огорченно почесал молотком потный лоб. И когда только выработается этот хваленый автоматизм? А может, у него вообще нет призвания к металлу? Слесарь-ремонтник — это для Федора кислород… Дурак вы, ваше благородие Вячеслав Димитриев, учились бы сейчас в девятом классе и преспокойненько обходились бы без этой металлической премудрости… Так не-ет, надоело, видите ли, пижону в школе, захотелось «чего-нибудь железненького»…

За соседним верстаком ожесточенно трудился Толик Дорда. Берет лихо сдвинут на брови, а на макушке из-под берета темный вихор петушком. У Толика дела тоже, кажется, не ах!.. Прицеливается перед каждым ударом и замах молотком делает вбок, — видно, боится поранить руку. Интересно, а каково Дорде здесь?

Впереди Славы — Федор. Вот уж кто рубит, как дышит! Будто родился у верстака с молотком и зубилом в руках. Прямо былинный богатырь: рослый, добротный — стоит у верстака, как влитый в бетонный пол, — только плечи и руки работают. Даже завидно!

Федор почувствовал Славкин взгляд и обернулся. Твердые губы чуть дрогнули. Это означало широкую одобрительную улыбку.

«И на том спасибо, — уже весело подумал Слава, — главное — вовремя человеку доброе слово сказать…»

Звенящий стук молотков переполнял мастерскую. Казалось, что под напором железного мощного лязга прогибаются в окнах тонкие стекла.

На первых уроках практики у Славы к концу занятий начинало ломить в висках. Казалось, что он никогда не привыкнет к шуму. Но прошло время, и звон металла начал ему даже нравиться. Было в нем что-то утверждающее. «Наверное, это у людей в крови, — решил Слава, — от тех далеких времен, когда первый человек взял в руки первый молоток и его стук как бы возвестил галактикам рождение новой цивилизации».

Теперь он и вспомнить не может без улыбки, как хохотали парни, когда комиссар заявил, что работа молотком — это целая наука и за один, даже за несколько раз ею не овладеешь. Да и откуда им было знать тогда, что держать молоток нужно за самый конец, иначе удары будут слабыми. Что существуют кистевые удары, когда пальцы не разжимаются, — эти удары вырабатывают меткость. Что есть и другие кистевые удары, когда при взмахе разжимаются три пальца: мизинец, безымянный и средний, — при такой работе рука устает меньше.

Один, два, три гвоздя можно забить в стену не думая, а если отмахать молотком рабочий день, — поневоле начнешь соображать.

Кроме этих, есть еще и локтевые удары. Здесь своя задача: замах должен следовать сразу за ударом, и тогда используется сила отдачи молотка, но, если не отработать распрямление кисти, — удар получится неполным и потратишь лишние силы. А при рубке металла зубилом, как сейчас, используют полный плечевой удар. Да что говорить, если даже такому, казалось бы, пустяку — правильно стоять у тисков — нужно было учиться, хотя у многих парней дома есть тиски…

— Димитриев!

Слава задержал удар и оглянулся. За его спиной стоял комиссар и смотрел на Славу обиженными глазами. Синий халат нараспашку, под халатом полосатая вязаная кофточка и джинсы. Слава скосил взгляд на коричневый офицерский ремень и завистливо вздохнул: фирменные ремни на каждом встречном, а такой вот попробуй достань…

— Расскажите-ка мне, красавец: куда вы должны смотреть, когда рубите?

Обращение «красавец» в устах мастера имело множество оттенков. Сейчас оно прозвучало иронически. Но Слава не растерялся: «Что-что, а уж теорию мы — как по-писаному!» Он улыбнулся комиссару и бойко проговорил:

— Нужно сосредоточить все внимание на острие зубила и срубаемой стружке.

Виктор Львович одобрительно покивал головой и хмыкнул.

— Прелестно. А вы куда смотрели?

Слава улыбнулся еще шире.

— На головку зубила. Так ведь, Виктор Львович, не все сразу! Постепенно изживаю штатские привычки не туда смотреть. А вообще, как вы считаете: получится из меня что-нибудь?

— Что-нибудь обязательно получится. Беда в том, Слава, что шатаетесь вы душой. Тело здесь, а мысли далеко.

— Что вы, Виктор Львович! — запротестовал было Слава, но сам почувствовал фальшь в голосе и замолчал обескураженно. «Вот чертов комиссар… и как он догадался?»

— Думайте, Слава, думайте. Время не ждет. Пора прибиваться к берегу, а то попадете в водоворот, закрутит — не выберетесь. А пока учитесь мужскому делу. Оно в любой профессий сгодится.

И Слава старался. Ему хотелось доказать Виктору Львовичу, что и он кое на что способен. Стружка снималась с заготовки легко. С каждым ударом он рубил все быстрее и быстрее, мысленно, как бы со стороны, любуясь собой — таким статным, удалым, мускулистым…

— Спокойнее, спокойнее, Слава, — пробасил за спиной мастер, — и полегче, не частите так.

Слава чуть было не чертыхнулся вслух. Ну, до чего вредный товарищ! Человек, можно сказать, только во вкус вошел…

— Опять не так, — в сердцах сказал он, — только начал работать в полную силу, а вы…

Комиссар положил руку Славе на плечо и сказал ласково, щекоча ухо бородой, точно доверял великую тайну:

— Видите ли, Слава, слесарем работать — не штанги на сцене рвать. Здесь, понимаете ли, голова нужна, а не мускулы.

И двинулся по проходу к Толику, любовно оглаживая бороду.

— Поведайте нам, Анатолий, если это, конечно, не секрет: где вы были, когда я показывал, как ставить зубило?

У Толика от волнения повисла на кончике остренького носа светлая капля. Он поспешно вытер нос рукавом халата и в смятении уставился на мастера круглыми зелеными глазами.

— Здесь…

— И на том спасибо. И как успехи?

— Почему-то стружка плохо срубается. Может, зубило негодное?

— Любопытно. Ну-ка, поработайте, а я посмотрю.

Толик установил зубило вертикально и изо всех сил ударил по бойку. Зубило резко отскочило в сторону, оставило на куске листовой стали, зажатом в тисках, зазубрину. Толик ударил еще раз, снова зубило ушло не назад, как полагается, а в сторону, и снова на заготовке осталась только зазубрина.

— Видали? — обиженно спросил Дорда, щелкнув по зубилу ногтем.

— Видал, — грустно сказал комиссар, — а теперь посмотрите вы.

Он взял левой рукой зубило, поставил его на заготовку не вертикально, как это делал Толик, а под углом, и… стружка пошла.

Толик огорченно поскреб макушку под беретом.

— Надо же! А я-то все думал: зубило негодное… Испорченный я человек!

Виктор Львович прошел через всю мастерскую к деревянному помосту у входа, где стояли демонстрационные тиски и его рабочий стол, и скомандовал:

— Внимание, красавцы!

Беспорядочный грохот двух с половиной десятков молотков оборвался. Парни в одинаковых синих беретах и черных халатах выжидательно смотрели на мастера.

— Некоторые из вас, забывая или пренебрегая правилами рубки, увлекаются и ускоряют ритм.

«Это он обо мне, — подумал Слава, — ну и характерец… ничего не спустит!»

— А в результате, как я уже не раз объяснял, может выработаться неверный удар. Поработаем через счет. Правый и средний ряды по команде «раз!», левый — по команде «два!». Итак, примите исходное положение: молоток на головке зубила… Начали: и-и — раз!

В левом ряду поднялись молотки, в правом и среднем остались недвижными.

— Два!

Грохнули молотки в левом, правый и средний в ту же секунду замахнулись.

— Р-раз!

Теперь грохнули молотки в правом и среднем, а левый пошел на взмах.

— Р-раз — два! Р-раз — два!

Мастерская точно раскачивалась: тут — там! Тут — там! Славка уже не смотрел по сторонам. Железный ритм работы подхватил и не выпускал, не позволяя даже в мыслях отойти в сторону. Оказывается, одно дело рубить одному и совсем другое дело, когда рубишь, как в строю. Славка представил себе, как все это выглядит со стороны. Три ряда богатырей! Единый взмах, единый удар! Здорово, черт побери!

Мастер давно перестал считать. Молотки вели счет сами: р-раз — два! Р-раз — два!

И вдруг, вырвавшись из ритма, звякнул одиноко чей-то молоток в конце мастерской.

Мастер спрыгнул с помоста, и строй будто рассыпался на десятки раздельных ударов. Славка оглянулся в гневе: какой там идиот испортил песню! Ну, конечно… кто же еще — граф Монте-Карло! Новообразовавшийся Славкин сосед. Ну и тип… Уже несколько дней в группе, а еще ни с кем и словом не обмолвился. Считает ниже своего достоинства, что ли? «Прынц» в изгнании. Интересно: что у них общего с братишкой?

Виктор Львович остановился возле Белосельского. Ваня нехотя повернул голову к мастеру, но так и остался стоять, небрежно облокотившись на верстак и скрестив длинные ноги.

— Что-нибудь случилось?

— Надоело…

Комиссар ухватился за бороду, точно черпал в ней силы.

— Простите, не понял. Что именно вам надоело?

Стук, скрежет металла, обрывки разговоров и смеха, заполнившие неожиданную паузу, мгновенно утихли. Правда, ребята остались стоять у своих верстаков, никто не подошел ближе, не проявил особого интереса к происходящему, как это было бы, окажись на месте Белосельского кто-нибудь из них.

Одна фигура новенького в дорогом костюме, который он носил с показной небрежностью, и постоянное холодно-отсутствующее выражение лица, словно Белосельский пребывал одновременно среди ребят и в то же время далеко, там, где никому из них не было места, — все это вызывало у ребят враждебные чувства. «Презирает нас, сереньких», — объявил Дорда в первый же день появления новичка. Вначале ребята не желали с этим мириться, кое-кто собирался выдать новичку, но поскольку Белосельский молчал и не «нарывался», ребята постепенно стали держаться так, словно за верстаком новенького и за его партой в аудитории было по-прежнему пустое место.

И вдруг Белосельский сорвался. То, что это был вызов всей группе, а не только мастеру, почувствовали большинство ребят и теперь с некоторой долей злорадства ждали: что же произойдет дальше?

Славка наклонился к Федору:

— Сейчас начнется избиение младенцев…

— Так что же вам все-таки надоело? — Виктор Львович повторил свой вопрос громче и требовательней.

Ваня небрежно пошевелил пальцем ручку молотка, лежавшего на верстаке, рядом с тисками.

— Вот это… Вы не находите, что это скучно?

— Во дает! — восхитился Семенюк, работавший за соседним верстаком.

— Не скучно, а трудно, — сдержанно поправил комиссар.

Ваня усмехнулся, как усмехаются взрослые, когда дети, возражая, несут чепуху. И, явно польщенный восхищением Семенюка, сказал с издевкой:

— Ну да, молоток как символ прогресса…

— И как символ созидания, — в тон ему сказал Виктор Львович. — Кстати, если вы помните, серп и молот — эмблема нашей страны. Между прочим, я знал одного великовозрастного, простите за точность, болвана, который забивал гвозди в стену примерно так: брал гвоздик двумя пальчиками, приставлял его шляпкой к стене и… тюкал молоточком. А при случае любил говорить: «Мы — будущее страны…» Так вот, уважаемый, если не хотите, чтобы у вашей страны было такое жалкое будущее, — учитесь держать молоток, не как символ, а как свой рабочий и́нструмент. И что характерно, не надо приставлять гвоздь шляпкой к стене.

— Это был гвоздь от другой стенки! — крикнул Дорда, давясь смехом. Теперь смеялись все, даже у комиссара подергивались губы.

— Думаете, стать слесарем мечта всей моей жизни?

— Зачем же вы пришли сюда?

Ваня быстро и зло взглянул на комиссара и, с той же быстротой отвернувшись, стал смотреть в окно узкими от обиды глазами.

— Будто вы сами не знаете… заставили, вот и пришел.

— Значит, вы трус! — резко бросил комиссар.

Ваня дернулся, как от пощечины.

— Я?! Трус?!

— Вы. Разве настоящего мужчину можно заставить делать что-то против его воли? Убедить — да! Уговорить! Упросить, наконец! Но заставить можно только раба.

— Ну, это уж слишком! — Голос Вани, против его желания, дрогнул, но он справился с собой и сказал глухо, глядя в сторону: — Ладно, считайте, что меня уговорили.

— И вы согласились? Тогда будьте добры делать работу, за которую взялись добровольно, как следует и не учинять истерик. Не барышня.

И как часто бывает, даже те, кто вначале посматривали на Ваню с сочувствием — даже Семенюк, — теперь насмешливо ухмылялись. А не возникай, мальчик, не считай себя лучше других.

— Есть еще вопросы? — сухо осведомился Виктор Львович.

Ваня взглянул на него с отчаянием. Вопросы? Какие еще могут быть вопросы, когда он каждой клеточкой спины чувствовал жесткие канаты ринга, канаты, к которым его снова прижали… Снова, снова, снова!..

Виктор Львович со своим обычным доброжелательным вниманием поправил заготовку в тисках, взглянул, не затупилось ли зубило.

— Ставьте под углом и следите за стружкой, а чтобы она не отлетала и не срывалась у вас рука, последние удары ослабляйте.

— Хорошо, — чуть слышно сказал Ваня, не глядя на мастера.

Все, что говорил ему мастер сейчас, он выслушал с опущенной головой, избегая взглядов парней. Слава впервые от души посочувствовал новенькому. За все блага в мире он не хотел бы оказаться сейчас на месте Белосельского.