Пока тетка рассчитывалась с шофером, Ваня разглядывал дом. Недоброжелательно и иронически. Отныне только так: как бы со стороны и с внутренней усмешкой. Безразличие и ирония — надежный щит от невзгод. А иначе худо. И пожалуйста, без энтузиазма, товарищ Белосельский, от вас его никто не требует.
Так вот оно какое, это самое училище, в которое отец и дядя решили заточить его за непокорность. Дом как дом. Кофейно-молочного цвета. С белыми прямоугольниками окон в три этажа. За стеклами цветные занавеси. Зеленые броды традесканций точно скрывают в глубине доисторических старушек с канарейками. Запах нафталина на лестницах. Самый обыкновенный дом, если не считать синей стеклянной вывески… Ну, что ж, привет тебе, скромный инкубатор трудовой славы! Как некогда говаривали славяне: «Иду на вы!» — и будь, что будет.
В прохладном темноватом вестибюле пахло хлоркой и сыростью от свеженамытого цементного пола. За конторкой с высоким барьером возле раздевалки сидела темнолицая носатая старуха в синем халате и читала «Комсомольскую правду».
— Будьте любезны, директор у себя?
Старуха выпростала из-под толстого платка ухо с цыганской круглой серьгой, располагаясь к обстоятельному разговору.
— А вам по какому вопросу надо к директору?
— По личному, разумеется.
— То-то, я гляжу, не то комиссия какая, не то еще что. Если по личному, то Никодим Ильич принимает с шестнадцати ноль-ноль, а если сынка определять привели, то вам, гражданочка мамаша, не к самому надо, а в приемную комиссию… Батюшки, набор-то давно закончился! Что ж вы так-то запоздали?!
За стеклянной матовой дверью вздымалась широкая деревянная лестница с резными дубовыми перилами. Такие лестницы строили в барских хоромах давным-давно, когда дамы еще носили кринолины.
Ваня и Екатерина Ивановна поднялись на второй этаж и очутились в громадном зале с двойным рядом квадратных колонн. По правую руку белели высокие двери с табличками: «Кабинет математики», «Кабинет истории», «Кабинет спецтехнологии»… А по левую — шли частые узкие окна с легкими розоватыми шторами. Простенки были завешены диаграммами, графиками, цветастыми плакатами с изображением различных станков.
В противоположном конце зал разветвлялся на длинный узкий коридор влево, винтовую деревянную лестницу вверх и лесенку из нескольких ступенек вниз.
— Странный какой-то дом, — с удивлением произнесла Екатерина Ивановна, оглядываясь, — вероятно, бывший особняк.
Пронзительный звонок ударил по барабанным перепонкам внезапно и так же внезапно умолк. Двери кабинетов распахнулись — и зал мгновенно заполнила толпа, смех, выкрики, топот.
— Девочки, девочки, семнадцатая группа! После обеда репетиция хора! Отец Никодим придет слушать!
— Ивано-о-ов! Мастер велел на перемене зайти!
— Ребята, Сашка, постойте! Физрук рвет и мечет! Наши три очка в полутяжелом недобрали…
— Врешь?! А петухи?
— У петухов ладушки!
— Эй, народы, посторони-ись!
Двое парней в черных халатах и рабочих ботинках тащили через зал к винтовой лестнице связку длинных тонких труб.
Ваня шел сквозь толпу с показной небрежностью, сунув руки в карманы и поводя плечами. Он ждал, что все эти парни и девчонки станут смотреть на него со злорадными ухмылками: «Попался, чижик?» — и был готов к молчаливому презрительному отпору. Но никто на него не смотрел, и это тоже было обидно. Можно подумать, что в училище каждый день привозят сыновей академиков.
Они спустились на несколько ступенек вниз, в полутемный, освещенный электричеством коридор, повернули направо, потом налево и очутились в большой светлой приемной перед кабинетом директора. От пола до потолка стены приемной были закрыты темными книжными шкафами. За толстыми зеленоватыми стеклами поблескивали золоченые корешки «Брокгауза и Ефрона», темно-зеленые тома Льва Толстого, Горького, красные ряды собрания сочинений Ленина.
У входа, слева, между шкафами высокое зеркало на низкой подставке, справа — вешалка-стойка. Возле окна, напротив зеркала, журнальный столик с двумя креслами: сиди, поглядывай на себя, если хочешь… На столике подшивка «Смены».
Вся эта обстановка невольно подтягивала, заставляла говорить на полтона ниже, точно здесь была не приемная директора профессионально-технического училища, а по меньшей мере кабинет ученого. Резкий стук пишущей машинки усиливал это впечатление. Посреди приемной стоял темно-коричневый полукруглый стол, а за столом сидела тоненькая девушка с пушистой русой косой, перехваченной у затылка алым бантом. Сдвинув белесые брови и закусив нижнюю губу, она медленно печатала одним пальцем.
И только канарейки в клетке на широком покатом подоконнике нарушали серьезность впечатления.
— Здравствуйте, милая. Мне бы хотелось видеть директора, — непринужденно улыбаясь, сказала Екатерина Ивановна, стягивая перчатки.
Девушка перестала печатать, а канарейки оглушительно защелкали.
— Вот я вас! — прикрикнула девушка и смущенно покосилась на Ваню. — Такие болтушки, сил нет… Сейчас Никодим Ильич освободится, и я доложу…
«Скажите пожалуйста, — подумал Ваня, — доложу… все как у людей. А девица с косой ничего… А-ля пейзаночка».
Екатерина Ивановна с беспокойством посмотрела на черную кожаную дверь.
— Как скоро он освободится?
— Не знаю. У отца Нико… Ой, простите! — Девушка запнулась и покраснела. — У Никодима Ильича корреспондент газеты. А вам очень срочно?
— Вообще-то, да, но мы подождем.
— Правда? А то, кто ни придет, все спешат, минуты ждать не хотят. Я прямо совсем измучилась.
Ваня помог тетке снять плащ, повесил его на вешалку и, поддернув брюки, расслабленно опустился в низкое кресло, закинув ногу на ногу.
Девушка серьезно посмотрела на него и улыбнулась. Взгляд ее был открытым, улыбка без тени насмешки, но Ваня, находившийся в состоянии «иду на вы!», с беспокойством скосил глаза в зеркало. Интересно: что эта пейзаночка нашла в нем смешного? Вроде бы все в норме. Зеркало — объективная реальность, ему чужды эмоции, и отражает оно довольно интересного молодого человека в отлично сшитом костюме.
Ваня успокоился. «Курица с бантиком», — с неприязнью подумал он. Стучит одним пальцем по клавишам, как клювом, и воображает, наверное, что великое дело творит. Интересно: учится она здесь или работает? А впрочем, какое ему до нее дело? Теперь-то…
Дверь кабинета распахнулась, и на пороге показался круглый румяный парень с большим модным портфелем. Следом за ним, потирая руки и посмеиваясь, вышел невысокий рыжий мужчина в бежевом костюме и квадратных роговых очках.
— Товарищ Настенька, — почтительно обращаясь к девушке, сказал рыжий, — если не трудно, пригласите ко мне Виктора Львовича.
— Никодим Ильич, тут к вам…
— Да, да, — стремительно сказала Екатерина Ивановна, протягивая директору руку, — здравствуйте. Я из Москвы. У меня к вам письмо.
Директор осторожно пожал тонкие пальцы Екатерины Ивановны, взял ее под руку и подвел к креслу.
— Присядьте, пожалуйста. Я сейчас закончу с товарищем и милости прошу ко мне.
Настя накинула на плечи пушистую красную кофту и выбежала в коридор. Ваня, не меняя позы, остался сидеть в кресле развалясь, нога на ногу, непринужденно покачивая носком туфли.
Директор царапнул по нему рыжим глазом и повернулся к корреспонденту.
— Так на чем мы остановились с вами? Кажется, я хотел привести вам одно сравнение из истории мысли и практики. В Англии в семнадцатом веке жил философ, психолог и педагог Джон Локк. Он создал систему воспитания джентльмена. Представляете: сын или дочь лорда ходят в простом полотняном платье, в тапочках на босу ногу и питаются грубой пищей. Они с детства закаляют и воспитывают в себе неприхотливость к материальным благам… Мысль уточнить?
— Если можно. — Корреспондент поставил портфель на стол возле машинки. Директор полуприсел на край стола и обхватил колено веснушчатыми волосатыми пальцами.
— Отбросим триста лет и перенесемся, дорогой товарищ Валерий, в наше благословенное время, в сегодняшний светлый день. И что же мы частенько наблюдаем? Тетя Маша, любящая и преданная тетя Маша, нередко единственная кормилица, готова подложить себя ковриком под ноги сыну или доченьке, а по существу растит она барчука, не умеющего ни жить, ни мыслить самостоятельно. И ценящего материальные блага превыше всего. Заметьте: сама человек труда!
И, внезапно повернувшись к Ване, холодно и властно осведомился:
— Сколько стоит килограмм хлеба?
Выпад был неожиданным, Ваня растерялся.
— Вы у меня? — переспросил он.
— У вас, у вас, юноша.
— Я не знаю… Мне, собственно, не приходилось…
— Есть или зарабатывать?
— Зарабатывать, естественно.
— А кой тебе годик?
Ваня почувствовал прилив бешенства. Скажите — гигант мысли! Локка цитирует, Некрасовым, как кистенем, орудует… В первую секунду гнева Ване хотелось ответить словами того же Некрасова: «Шестой миновал» — и тем самым поставить рыжего на равных, но что-то в этом человеке заставило Ваню подняться, как на уроке в школе.
— Пятнадцать… — пробормотал он и, пытаясь хоть как-то сохранить достоинство, не выглядеть совершенным кретином, спросил с вызовом: — По-вашему, это криминал?
Снаряд полетел в никуда. Директор отвернулся к корреспонденту, будто Ваню выдуло в форточку сквозняком.
— Я бы, дорогой товарищ Валерий, хотел продолжить свою мысль. С моей точки зрения, за системой профтехобразования — бессмертие.
Румяный перестал писать и с удивлением взглянул на директора.
— Сомневаетесь? И правильно. Сомнение — мать истины, но в данном случае истина очевидна, поскольку в ПТУ идет не игра в бирюльки, а всамделишная работа. Осмысленная трудом учеба дает ребятишкам именно те знания, которые выводят их из узколичного мирка в мир общечеловеческих интересов. Я глубоко уверен, что в скором времени умные родители будут выводить своих сыновей в жизнь через ПТУ. Непременно! Пики воспитания будут примерно таковы: детский сад, восьмилетка, ПТУ… а затем, пройдя через труд, не бездумный школьный, а осмысленный, профессиональный, будут выбирать себе дорогу по склонности.
Вбежала раскрасневшаяся Настя.
— Никодим Ильич, Виктор Львович с группой на заводе. Сказали, что скоро будут.
Директор посмотрел на Валерия.
— Думаю, есть смысл подождать. А пока Настенька проведет вас к мастерам. Побеседуйте пока с другими.
Не успели Настя и Валерий уйти, в приемную почти ворвался грузный мужчина в кожаном пальто, с пухлой, набитой бумагами папкой.
— Товарищ директор, Никодим Ильич, я с «Севкабеля». Нам глазки́ нужны. Мы звонили, договаривались, а теперь что же получается?
Никодим Ильич выпрямился и заложил руки за спину.
— Я бы тоже хотел знать.
— Старший инженер обещала, а теперь отказывается брать заказ. Говорит, эта сталь трудно поддается обработке, а у вас резаков нет… Да откуем мы вам резаки, только возьмите заказ. И сталь инструментальную дадим. Возьмите заказ, побойтесь бога!
Никодим Ильич покачал головой и усмехнулся.
— Я боюсь не бога, а общественного мнения. Ладно, возьмем. Только инструментальную на глазки́ жаль, дайте сорок пятую.
Грузный расцвел и умчался. Директор повернулся к Екатерине Ивановне.
— Милости прошу ко мне.
Следом за теткой Ваня покорно вошел в кабинет и остановился у двери. Почему его так задела пикировка с директором? Не все ли равно, что подумает о нем этот… отец Никодим?
Екатерина Ивановна раскрыла черную бархатную сумочку, вынула большой конверт и сказала:
— Мне поручено устроить к вам в училище Ванечку. Вот письмо зампредседателя комитета. Он лично рекомендовал нам именно ваше училище как лучшее…
Директор распечатал конверт, внимательно прочел письмо, положил его перед собой и накрыл ладонью.
— Зачем же так сложно? Мы принимаем в училище всех, кто хочет получить настоящую рабочую специальность.
Екатерина Ивановна опустила глаза. В голосе ее зазвучали торжественно-трагические ноты, призывающие директора к пониманию, сочувствию и уважению.
— Видите ли… это не совсем обычный мальчик. Это сын академика Бе-ло-сельского!
— Что же тут необычного? — удивился директор. — Дети бывают не только у академиков.
Ваня едва сдержал улыбку. Рыжий-то умница! Может быть, не все окажется так плохо, как казалось вначале?
Екатерина Ивановна укоризненно посмотрела на директора и горько улыбнулась.
— Вы шутите… А нам, право, не до шуток. Ванечка, выйди на минутку.
Ваня с изумлением смотрел на тетку. Никогда Екатерина Ивановна не была манерной. Что с нею? Для чего ей понадобилось устраивать этот спектакль с плохим мальчиком в главной роли?
В приемной было пусто. Длиннокосая Настя еще не вернулась. Стараясь успокоиться, Ваня прошелся вдоль шкафов и остановился перед окном.
Канарейки прыгали по клетке с перекладины на перекладину и весело пересвистывались. Ваня постучал по клетке, канарейки обрадовались, подлетели. Видно, давно привыкли к рукам.
Ваня усмехнулся иронично и отстраненно. Вот так и он попал в клетку в роли желтенькой декоративной птички… «Ванечка, выйди на минутку», — мысленно передразнил он тетку. Громы планетные! Будто он наизусть не знает все, что она сейчас там говорит…
Хлопнула дверь. Ваня нехотя повернулся. Настя аккуратно сняла пушистую кофту, заботливо повесила ее на плечики и подошла к зеркалу, поправить смявшийся кружевной воротничок. Русая коса распушилась и стекала по спине чуть ли не до подола коричневого школьного платьица.
У Вани невольно вырвалось восхищенное:
— Аленушка!
Настя покраснела и быстро отошла от зеркала.
— Не смейтесь. Я хотела отрезать, но мама не разрешила.
— С ума сошли!
У нее были необычные глаза. Ярко-карие, сияющие, с желтизной вокруг зрачков. У брюнетки такие глаза считались бы светлыми, но из-за русых волос, под неприметными бровями Настины глаза казались темнее и глубже, чем были на самом деле.
— Маму надо слушать, — серьезно сказал Ваня. — Вы здесь учитесь или работаете?
— Учусь. Наша секретарь заболела, и мы с девочками по очереди дежурим. А вы?
— А я не дежурю.
Настя улыбнулась.
— Я серьезно… Вы к нам поступать хотите? Наше училище с радиотехническим уклоном.
Ваня изобразил на лице негодование.
— Хочу?! Слабо сказано! Я просто мечтаю стать этим… как его… подскажите: на кого здесь учат?
Ваня как бы раздвоился и существовал одновременно в двух плоскостях: на одной, внешней, он дурачился, разговаривая с Настей, а на другой, внутренней, сжавшись в комок, прислушивался к голосам в кабинете.
Голоса за дверью были хорошо слышны, и от этого вся ситуация: «Ванечка, выйди на минутку» — была еще невыносимее. Не хватало еще, чтобы Настя заметила состояние его раздвоенности. Он повернулся к клетке с канарейками.
— Вы любите животных в клетках?
Настя промолчала. Заложила в машинку лист, пододвинула к себе несколько мелко исписанных листков синей линованной бумаги и подняла на Ваню свои янтарные глаза.
— Вам очень не хочется поступать в училище?
Вот так, в лоб. И никаких «вокруг да около». Ваня смешался. Ничего себе… в голосе пейзаночки слышалось сочувствие. Дожили, товарищ Белосельский. Кажется, вас уже начинают жалеть.
— С чего вы взяли?
Настя продолжала внимательно смотреть на него, приподняв еле видные брови.
— Вы говорите неправду. Я же вижу.
Дверь кабинета отворилась, и Екатерина Ивановна позвала его тихим проникновенным голосом, точно обращалась к тяжелобольному:
— Ванечка, зайди, пожалуйста.
Ваня покраснел и, стыдясь перед Настей, шагнул в кабинет с таким чувством, словно выбравшись из одной полыньи, с размаху летит в другую.
Екатерина Ивановна попыталась ободряюще погладить его по голове, не дотянулась и, смущенно улыбаясь, подтолкнула его к столу.
— Познакомьтесь, пожалуйста. Ванечка, представляешь, это тот самый директор училища, товарищ Самохин Никодим Ильич, о котором нам столько рассказывали в Москве.
— Ва-неч-ка… — вдруг сердито протянул по складам директор. — Ванечки, Манечки, Танечки… А ну, подойди сюда, Иван, потягаемся!
Никодим Ильич выставил правую руку, уперев ее локтем в полированную поверхность стола. Ваня с опаской и удивлением смотрел на него. Это еще что за номер?
— Давай, давай, деточка! — подбодрил его директор.
«Ну, что ж, — подумал Ваня, — иду на вы!» С этим рыжим дубом ему вряд ли совладать, но так просто он не дастся. Не на того напали!
Кисти рук их сплелись крепко — Ване показалось, что его рука попала в горячий стальной капкан. Он напрягся.
— Жми, Иван! Еще!.. Молодец! — азартно кричал директор.
На висках у Вани вздулись вены. Стало трудно дышать, но еще миг… и он медленно прижал руку Никодима Ильича к поверхности стола.
Екатерина Ивановна испуганно ахнула. На багровом от напряжения скуластом лице директора отразились попеременно растерянность, удивление, восторг.
Ваня смущенно растирал пальцы. Черт его знает, как удалось ему это, но ведь удалось же! Видала бы Настя… А директор, кажется, искренне рад. Не-ет, в этом рыжем определенно что-то есть… Ваня с трудом пошевелил все еще немыми пальцами и честно сказал:
— Сам не пойму, как это вышло… Наверное, второй раз я бы не смог.
— Конечно! А впрочем, как знать… — Никодим Ильич поправил галстук, пригладил ладонью, редкие красноватые волосы и продолжал будничным распорядительным тоном: — Пойдешь в двадцать пятую группу слесарей ремонтников, к мастеру Шалевичу. Ясно? Между прочим, Виктор Львович — сын потомственного…
— Простите, — перебила Екатерина Ивановна, — почему именно слесарей? Это же… ну, я не знаю… Я думаю, надо все-таки спросить у мальчика, кем он сам хочет быть?
— Мальчик, кем ты хочешь быть? — ласково, но с достаточной долей ехидства спросил директор, поглядывая смеющимися рыжими глазами на Екатерину Ивановну.
А почему бы теперь не спросить: хочет ли он вообще в ПТУ? Самый подходящий момент. Но, увы, именно этот вопрос никого здесь не волнует.
А может, взять да и выложить все напрямик? Этот-то поймет… Ну, хорошо, поймет, а дальше что? Вот то-то… Ваня саркастически усмехнулся и сказал:
— Может быть, радиомонтажником… Все-таки интереснее…
Никодим Ильич достал из пакета Ванино свидетельство за восьмой класс, проглядел оценки и бросил его на стол.
— Работа радиомонтажника, Иван, требует необычайной аккуратности и терпения. Мелочей в этой работе нет. Монтажники порой распаивают элементы, стоящие десятки, а то и сотни рублей. Одно неверное движение — и насмарку идет не только его труд, но и труд прошлый и будущий целого коллектива… А у тебя, Иван, в свидетельстве много троек — это значит, что ты, мягко говоря, неусидчив… Мысль пояснить?
Ваня отвернулся и уперся оскорбленным взглядом в старый кожаный диван с продавленным сиденьем.
— Вот так, Иван. Выбирай себе, дружок, другой какой-нибудь кружок…
Ваня закусил нижнюю губу. Уши стали тяжелыми, горячими, еще секунда — и засветятся алым огнем. Так… И здесь атанде-с! Вам не кажется, дорогой товарищ Белосельский, что за последнее время вам частенько стало перепадать по визитной карточке? Осторожнее, это может стать привычным.
— Что у вас есть еще? — спросила Екатерина Ивановна непринужденным тоном, словно выбирала кофточку в универмаге. — Ванечка, кем бы ты еще хотел стать?
«Шведской королевой», — чуть было не сказал он, с трудом перебарывая гнев, вызванный показательно-светскими манерами тетки. Для этого рыжего она как на ладони, неужели не видит?
Никодим Ильич вытащил из стола толстый альбом в красном плюшевом переплете, разложил и повернул к Ване. На синеватом листе картона была наклеена фотография. Возле громадного, в полтора человеческих роста, станка стояли и сидели на корточках парни в халатах и беретах.
— Это фрезерный станок. — Директор ткнул пальцем в станину на фотографии. — Года два назад его подарил училищу наш базовый завод. Половина станка работала, а автоматику не могли пустить. Станок уникальный, конструкция устарела, чертежи к нему давно затерялись. Так вот, юноша, специалисты завода не смогли разобраться в схеме, а мастер, к которому я хочу тебя направить, вместе со своими выпускниками в прошлом году разобрался и пустил станок. Ясно? Современный слесарь-ремонтник — это же врач! Профессор! Он должен знать физику, механику, электронику, как хирург — анатомию. Мысль уточнить?
Директор взглянул безмятежно на притихшую Екатерину Ивановну, улыбнулся светлой простецкой улыбкой и, почесывая за ухом, точно советуясь с Ваней, сказал:
— Боюсь, понимаешь… Вдруг не потянешь? У Шалевича группа зубастая, один к одному. Да и сам не сахар. Интеллектуал!
Екатерина Ивановна обеспокоенно повернулась к Ване. Он понимающе усмехнулся. Тетке не терпелось передать строптивого племянника в надежные руки, а передача затягивается и как бы не сорвалась совсем, но рыжий-то… Неужели он действительно верит, что учеба в его разлюбезном ПТУ — большая честь?
— Тоже мне… Академия наук! — возвращаясь к спасительной иронии, усмехнулся Ваня.
— Вот это зря, — миролюбиво возразил директор, — но убеждать не стану. Вскоре сам поймешь.
Екатерина Ивановна торопилась. Она честно выполнила поручение брата и всей душой устремилась домой, к мужу. Ваня видел по лицу тетки, что мыслями она уже в Москве, что проблема обратного билета волнует ее сейчас много больше Ваниной дальнейшей жизни. Это обижало. Это было просто по-человечески несправедливо, не говоря уже о родственных чувствах. Скинули с рук, передали поводок и… привет! Наша хата с краю, мы свой долг выполнили. Главное, чтобы внешне все выглядело прилично.
— Катя, а как насчет совести?
Екатерина Ивановна рассердилась. Она остановилась и уставилась на Ваню злыми глазами.
— Не говори ерунды! Георгий был тысячу раз прав, запретив тебе связываться с этим стройотрядом. Он сам когда-то работал на подобном строительстве и знает, что это такое. Это холод, грязь… Это руки в кровь и плечи в кровь.
— Я знаю.
— Сомневаюсь. Твой отец для того и вкалывал мальчишкой, чтобы тебе, его сыну, не пришлось это узнать. Он уже тогда заботился о твоем будущем.
— Разве на мне будущее кончается? А моим детям кто создаст будущее?
— Тебе об этом еще рано думать.
— Вчера рано, завтра будет поздно…
— Пожалуйста, без параллелей. Да и сказано это было совсем по другому поводу. Самым тяжким грехом наши предки считали неблагодарность. Кто дал тебе право судить отца, да еще таким дурацким способом?! Думаешь, я не понимаю, что означает твой бунт с девятым классом? Интересно, чем ты собирался заняться?
— Придумал бы что-нибудь. Есть же у меня хоть какое-то право самому решать?
— Нет, — отрезала Екатерина Ивановна, — по всем нашим законам ответственность за тебя, до твоего совершеннолетия, несет отец. У тебя была единственная обязанность — закончить десятилетку, и, будь спокоен, отец устроил бы тебя в любой институт. Перед тобой было прекрасное будущее, но ты же умнее всех! Ты со своей идиотской амбицией сумел испортить все!
Ваня усмехнулся.
— Не трудись, Катя. Отец уже разъяснил мне это достаточно популярно. И загнал в… ПТУ. Кстати, а почему не в Москве? Там закончен прием и нет ни одного свободного места?
— Не иронизируй. Ты все прекрасно понимаешь. И не будем об этом.
— Боитесь уронить честь семьи? Не бойся, никто из наших знакомых не узнает, что сын Георгия Ивановича Белосельского — рядовой пэтэушник. Уверен, что все вы будете свято хранить семейный позор…
— Прекрати! — крикнула Екатерина Ивановна. — Хватит терзать меня! Сам заварил кашу — сам и расхлебывай. Не захотел работать головой — поработай руками. Скорее поумнеешь.
Ваня поморщился.
— Не повторяй чужие слова.
— Хорошо, не буду, — неожиданно миролюбиво согласилась Екатерина Ивановна. Она всегда была отходчива, не в пример братьям. — Скажу своими словами: умный учится на чужих ошибках, а дурак — на своих…
— А Волга впадает в Каспийское море, — перебил ее Ваня, — и, вообще, переходите улицу только в положенных местах. Не-ет, куда тебе до отца или дяди Бори!
— Ты считаешь, что я повторяюсь? Но от повторения истина не теряет в весе, а начинает блестеть, как золотой.
— Может быть. Только для этого должна быть истина.
Екатерина Ивановна вздохнула с досадой.
— Господи, неужели все сначала? Ты же знаешь: раз твой отец решил так, значит, так и будет. И в конце концов, может, не так все и плохо… профессию получишь. А там — посмотрим. В любом случае человек должен трудиться, иначе жизнь просто не имеет смысла.
— Но ты же сама всю жизнь нигде не работала. Или жена — это профессия?
Екатерина Ивановна улыбнулась. В глазах промелькнула ласка. Ваня понял: она опять мысленно вернулась домой.
— Представь себе. Профессия, и оч-чень редкая. Я надеюсь, для тебя не секрет, что мой муж — доктор технических наук? Так вот, мой дорогой, много лет назад перестали быть два посредственных инженера, а стал один известный ученый — Павел Семенович Глебов, мой муж. И я его главный помощник: секретарь, переводчик, нянька, жена, мать и первый критик. Ты понял? Я сделала своего мужа счастливым и счастлива сама. А ты кого сделал счастливым?
Поворот был крутой. И Екатерина Ивановна неузнаваема. Оказывается, под голубым-то облаком — скала!
— У меня все еще впереди, — спрятав за беспечным тоном неловкость, сказал Ваня.
Екатерина Ивановна легонько хлопнула его по носу перчатками.
— Хотя должна тебе сказать, что счет, который предъявляет человеку жизнь, не имеет ни мужского, ни женского рода.
И заторопилась.
— Идем быстрее. Господи, где здесь стоянка такси? Я уверена, что не достану билета, а Павлу Семеновичу завтра сдавать статью. Ванечка, ты идешь нога за ногу, пожалуйста, поторопись. Эти гангстеры, Георгий и Борька, всю жизнь втягивают меня во всякие запутанные истории из своей личной жизни. Я у них как «скорая помощь»! Просто не знаю: зачем я согласилась ехать?
— Потому что я твой единственный племянник.
— И грубиян! И ловко пользуешься тем, что я тебя люблю. Впрочем, как все… Такси! Такси!
Ваня остановил машину и усадил тетку.
— Поезжай на вокзал. Встретимся у дяди Бори.
Екатерина Ивановна попыталась вылезти из машины.
— В чем дело, Ванечка? Я сказала что-нибудь не так?
— Ты сказала все так. Я горжусь тобой. Да здравствуют люди, которые всегда знают, как надо!
Ваня почти насильно втолкнул в машину тетку и захлопнул дверцу.
Когда такси завернуло за угол, Ваня испытал некоторое облегчение. Оборвалась последняя нить, связывающая его с домом, и он остался один, как Адам в первый день творения. Но Адама ждали впереди, хоть и не надолго, райские кущи, а что ждет впереди его, человека без паспорта, человека, которого может бесплатно лупить по физиономии кто угодно. Даже отец.
Проклятье! Неужели на целой планете нет ни одного человека, которому он, Ваня, Иван Белосельский, по-настоящему нужен? Матери? Безусловно. Но на уровне давнего Ванечки, которого она наряжала в кружевные платьица. Он вырос из кружев, а бедная мама и не заметила… Она, кажется, так и не поняла, что произошло. «Ванечка, детка, почему ты не слушаешь папу?» И слезы…
Ваня вытащил сигареты и торопливо закурил. Бедная мама… «Позвольте представить вам нашего сына…» — «Очень, очень приятно! И кем собирается быть ваш наследник?» Вопросы, естественно, адресуются отцу. Естественно. Это ведь так естественно, что отец сам будет решать, каким счастьем должен быть беспрекословно счастлив его сын. И Катя, верный друг Катя, туда же! Да если бы они просто дали в руки котомку и сказали: «Не хочешь быть счастливым по-нашему, — иди, ищи свое». Так не-ет! И тут отец сам решил, да еще как унизительно: ПТУ! Ну, отца еще можно понять: трудяга, каких мало, но мама… Для нее и ее друзей люди, занимающиеся физическим трудом, всегда были неудачниками. Она давно забыла, что отец, академик, был когда-то токарем, а если и вспоминала, то как умилительную деталь биографии великого человека.
И вот, пожалуйста…
Ваня брел по чахлому узенькому бульвару, не глядя по сторонам, и был несказанно удивлен, когда обнаружил, что очутился вновь напротив училища.
«И снова к этим грустным берегам меня влечет неведомая сила», — пробормотал он и сел на скамейку рядом с бородатым пижоном в фирменной замшевой курточке. Пижон сидел в свободной позе отдыхающего человека — нога на ногу, локти на спинке скамейки — и меланхолично насвистывал: «Клен ты мой опавший…»
Ваня тоже положил ногу на ногу и принялся иронически и не спеша разглядывать училище. Там, за безликими рядами окон, за широкой дверью, старательно отделанной под дуб, ждала его с завтрашнего дня новая жизнь. Серая и безрадостная, приукрашенная розовыми шторами.
Будущие товарищи виделись Ване чуть ли не в кирзовых сапогах, смазанных дегтем, и с интеллектуальными разговорами на уровне: «Петя, ты меня уважаешь? Хошь быть другом мово детства?» Конечно, он отлично знал, что все это не так, что в ПТУ учатся такие же ребята, какие учились вместе с ним в школе, — мало разве из их класса ушло в ПТУ? Но думать так хотелось: чем хуже, тем лучше… В этом было хоть какое-то утешение.
Ваня сунул в рот сигарету.
— Не рановато ли? — спросил пижон, не поворачивая головы.
Ваня с удивлением взглянул на пижона. Затем с показной небрежностью отдернул рукав и, постучав пальцем по стеклу часов, сказал вежливо-издевательским тоном:
— Сейчас около четырех. Вы предпочитаете после пяти?
— После пятидесяти, — ласково сказал пижон.
Ваня шикарным жестом протянул ему пачку.
— В таком случае прошу вас!
— Мерси! — ответствовал пижон, взял двумя пальцами пачку и швырнул в урну.
Ваня растерялся. Ситуация сложилась забавно, но оценить ее юмор по достоинству Ване мешало отсутствие денег: они остались у Катерины. И самолюбие. В конце концов он не школьник, а учащийся ПТУ!..
И сказал с возмущением:
— Вам нельзя общаться с порядочными людьми!
— А я с ними и не общаюсь, — безмятежно сказал пижон.
Из дверей училища вывалилась шумная команда парней. Некоторые тут же принялись закуривать, но, увидев пижона, испуганно попрятали сигареты.
— Виктор Львович! — крикнул чернявый парнишка. — Вы кого ждете? Нас?
— Нет, — сказал пижон, — до завтра, красавцы!
Ваня похолодел. Виктор Львович? Так, кажется, зовут мастера, к которому его направили… Ничего себе дебют! «Вам нельзя общаться с порядочными людьми!» — мысленно передразнил он себя. Остряк! Что же теперь будет?
— Переживаешь? — спросил Виктор Львович.
Ваня промолчал. Ему было стыдно. И больше всего потому, что он отчетливо сознавал: если бы этот пижон случайно не оказался его будущим начальством, он бы сейчас не переживал. Вот это-то и было самым унизительным — душевное рабство.
— Переживаешь, — повторил Виктор Львович, — это хорошо.
— Чего уж хорошего, — буркнул Ваня и встал.
— Стыдиться своих поступков — привилегия хороших людей. Подонки не стыдятся, а злятся на тех, кого обидели. Это аксиома жизни.
Хорошие стыдятся, подонки злятся… Точная классификация, прямо по Дарвину. А кто же тогда он, Иван Белосельский? Серединка на половинку? Ни рыба ни мясо? Не оглядываясь, Ваня побрел по бульвару.
— Всего доброго! — сказал ему в спину Виктор Львович.
— Простите, — мучительно краснея, пробормотал Ваня. — До свидания… — и скорым шагом направился к троллейбусу.
Аксиома жизни… Кто ее вывел, эту аксиому? Напомнил бы еще, что Волга впадает… Проклятье! А может, эта самая Волга действительно впадает в Каспийское море?