Славка стоял на лестнице, поджидая Федора. Мимо него, грохоча по железным ступеням ботинками, пробегали парни, спешили вырваться на волю. Во дворе заливался трелью судейский свисток, наводя порядок на волейбольном поле. В раздевалке хлопали дверцы, лилась с пулеметным треском вода, и кто-то отчаянно вопил тонким голосом. Вопли перекрывались взрывами хохота.
Все было, как обычно. Славка уже начал терять терпение, когда из раздевалки вышел наконец Федор, причесывая на ходу мокрые короткие волосы. Следом за ним, как воинственный пуделек за тяжеловесным сенбернаром, выскочил Толик.
— Между прочим, Феденька, я бы тоже мог показать приемчик! Раз, два — и ты лежишь!
Федор медленно взглянул из-под локтя на встрепанного Дорду.
— Чего ж не показал?
Дорда засмеялся от удовольствия, повернулся к Славе и помахал перед его носом кистью правой руки.
— Амбал твой Федька. Чуть руку не вывернул!
— Чем занимались? — спросил Славка. — Спор?
— Самбо баловались, — недовольно сказал Федор. — Пристал: давай да давай… несерьезно.
Славка улыбнулся.
— Еще бы! Перышко и дядя Пуд. Ты полегче с ним. Еще покалечишь.
Дорда снова засмеялся, с восхищением глядя снизу вверх на Федора. Его искренне забавляло беспокойство Славки.
— Да мне и не больно совсем! Я батей тренированный на болевые приемы.
— Чего ж вопил? — удивился Федор.
— Для порядка.
Ребята рассмеялись.
Мимо них прошел Белосельский. На какое-то мгновение он задержался, словно хотел что-то сказать, но не решился и начал медленно спускаться по лестнице, сунув руки в карманы распахнутого шикарного плаща в голубую и коричневую мелкую клетку. Элегантный и независимый, с легкой иронической усмешкой на свежем лице, точно не из слесарки вышел после долгих часов работы с непокорным железом, а из кафе.
Ребята молча проводили его глазами.
— И чего выпендривается? — спросил Славка. — Строит из себя неизвестно что.
— Принца Гамлета, — сказал Дорда, — все не может решить, сердешный: быть ему слесарем иль не быть.
— А ты решил? — спросил Славка.
— Да, — твердо сказал Толик, и в голосе его появился вызов. — А ты?
— Пошли, — сказал Федор, — на обед опоздаем.
Славка потянулся и зевнул.
— Устал я что-то… Федор, после обеда сразу домой. Я обещал Марине Палне снести сегодня вещи в чистку.
— А самоподготовка? — начал было Федор, но Славка беспечно махнул рукой.
— Само — она и есть само. Самоподготовимся дома.
Мокрый напористый ветер гонял по двору сухие листья. Солнца целый день не было, а сейчас оно вдруг выглянуло напоследок, и рваные темные края туч окрасились красным цветом.
Парней во дворе уже не было. Рваная волейбольная сетка болталась, точно обрывки старого невода, на железных столбах с облупившейся зеленой краской. Вдоль забора лежали грудой серые бревна — не то безработные телеграфные столбы, не то позабытый здесь строительный материал. Не одно поколение новичков знакомилось на этих бревнах друг с другом и порядками в училище. И не одно поколение выпускников прощалось здесь с училищем, перед тем как перейти на другую сторону, в красные корпуса завода.
— Эх, граждане, окунуться бы сей секунд в теплое Черное море, — мечтательно сказал Слава. — Не пойму я что-то: то ли жизнь закрутилась быстрее, то ли лето укоротилось… Когда маленьким был, лету конца-краю не было.
— Слесарем он не против, — медленно и словно бы невпопад сказал Федор, — рабочим неохота быть. Сам перед собой стыдится.
Славка оторопело взглянул на друга, шагавшего рядом вперевалочку, по-медвежьи. Он уже и думать забыл о Белосельском, а Федька, поди ж ты, все еще осмысливает. Экий долгодум! И тут же засомневался: «А может, это не долгодумство, а глубина мысли? Неумение скользить по поверхности и болтать попусту?»
— Ой, братцы, — спохватился Дорда, — я же сегодня дежурный в столовой! Ну, беда! Нахлобучка от комиссара обеспечена! Догоняйте!
Он рванулся к учебному корпусу, где была столовая.
— Все точно, — сказал Федор.
— Ты о чем?
— Дорда сказал. Он-то решил.
— А-а… — Славка усмехнулся: — Ладно, Феденька, ты, главное, в голову не бери.
Они молча прошли длинную арку, разделявшую два двора: громадный производственный и маленький, мощенный булыжником — перед входом в учебный корпус.
В углу маленького дворика, сжавшись в комок, сидела на портфеле девушка, уткнувшись лбом в колени. Русая коса распустилась и, укрыв плечо, лежала на камнях пушистыми прядями.
В другой раз Славка прошел бы мимо и не заметил. Девчонка как девчонка, мало ли их в училище? Но сейчас, расстроенный словами Федора, он увидел вдруг в печальной позе девушки что-то удивительно знакомое.
— Федор, смотри: Аленушка!
Славка подошел и сел на камни рядом с девушкой.
— Аленушка, кто вас обидел?
Девушка подняла заплаканное лицо. Веки красные, опухшие, белесые ресницы слиплись. А в темных каштановых глазах испуг:
— Зачем вы? Это очень смешно, когда человеку плохо? — Она вытерла пальцами мокрые щеки и подобрала косу на колени.
— Кто смеется? Я?! — Славка оглянулся на Федора, стоящего за его спиной верным стражем. — Федя, скажи ей! Я вообще никогда не смеюсь! У меня даже чувства юмора нету. Я вообще, если хотите знать, самый грустный человек на земном шаре и в его окрестностях!
Девушка судорожно всхлипнула, достала из рукава красной пушистой кофты носовой платок и громко высморкалась.
— Не сердитесь, — сказала она в нос и виновато улыбнулась, — мне правда очень плохо…
Славка рывком поднялся и потребовал:
— Имя!
Девушка испуганно взглянула на него.
— Настя…
— Да не ваше! Имя обидчика. Кто он?
— Почему он? Это совсем и не он. Это наша мастер Бронислава… — И она снова тихонько заплакала, уткнув нос в колени.
И тут Славка вспомнил. Так вот почему эта девчонка с первого взгляда показалась ему знакомой. И не только своим сходством с васнецовской Аленушкой.
Летом, когда Слава и Федор приходили в училище сдавать документы, они впервые увидели возле дверей приемной комиссии директора Никодима Ильича Самохина. Он разговаривал с полной высокой женщиной, которая крепко держала за руку тоненькую девушку с темными испуганными глазами и русой косой.
Славка и Федор толкались в коридоре среди ребят, стараясь побольше узнать об училище и преподавателях. Они уже знали, что директора зовут отец Никодим, что он строг и насмешлив и, хотя работает в училище с незапамятных времен, помнит почти всех выпускников и со многими переписывается.
— Почему вы не хотите, чтобы Настя стала токарем? — спросил Никодим Ильич у женщины. — Почему обязательно радиомонтажницей?
— Как же… Токарь или там фрезеровщик — мужское дело. — Женщина прижала к себе девчонку, словно боялась, что директор схватит ее и уведет. — Нет уж, мы или радиомонтажником, или уж никем. Знаем, наслышаны.
Директор возмутился.
— Да что вы знаете о токарях? Станок — это же умнейшая машина! И вдруг девочка, обыкновенная девочка, которую каждый мальчишка может дернуть за косу, работает на этом станке… Девушка у станка — это же красивый человек! Это вам не какая-нибудь фитюлька!
Женщина упрямо поджала губы и покачала головой. Такая же русая коса, как у дочери, лежала короной вокруг ее головы.
— Нет, нет. И не уговаривайте. Нам это ни к чему. Тяжелая это работа, грязная…
— Почему тяжелая? Сейчас работают на самоходах, так что физическую силу применять не надо. А насчет грязи… так иная хозяйка готовит обед — на кухне повернуться негде от грязных кастрюль, тряпок, очисток, а у другой чистота, как в операционной. Так и у станка. Все от человека зависит.
— Нет, нет. У самих отец токарем. Знаем. Радиомонтажником или никем.
Директор посмотрел на девочку, прижавшуюся к матери, испуганную и подавленную, и спросил:
— А ты сможешь просидеть шесть часов молча, не разговаривая?
— Не знаю… я попробую, — прошептала девочка.
— Тогда из тебя получится хорошая монтажница.
Директор поклонился женщине, поправил очки и быстро пошел по коридору. Одна рука за спиной, другая резкими взмахами отмеряла шаги.
И вот теперь она, эта самая девочка, ревет оттого, что у нее ничего не получается.
— Маска, я узнал вас, — сказал Слава, — не смогли просидеть шесть часов молча?
Настя подняла голову, поспешно вытерла платком мокрые ресницы.
— Нам еще не надо молчать… Мы еще слесарное дело проходим. И так трудно, а Бронислава, чуть что не получается, сразу кричит…
— Слесарное? Так это же проще пареной репы! — бодро воскликнул Славка. — Скажи ей, Федя!
Федор кивнул. Он был недоволен и старался показать Славке глазами: кончай трепаться, опаздываем, но Славка не обращал внимания на его мимику.
— А что у тебя не получается? — спросил он, не заметив, что перешел на «ты».
Настя покраснела, стесняясь своей тупости.
— Развертка цилиндра-а…
— Ерунда! Какая берется ширина?
Настя подняла глаза, припоминая, и сказала ровным голосом, как на уроке:
— Ширина развертки берется равной высоте цилиндра.
— А длина?
— Равна произведению π на d…
Отвечала она старательно, забавно морща маленький нос.
— Умница! — Славке захотелось погладить ее по голове, как ребенка. Он протянул было руку, забывшись, но тут же отдернул и спросил: — Отчего же слезы?
— Я все-все сделала как надо, только забыла разметить припуск на фальц, а Бронислава как закричит: «Голова садовая! Тряпки и танцульки на уме?!»
Славка искренне удивился.
— И ты ревешь из-за такой ерунды?
Настя помолчала, потом сказала тихо, с несвойственной ей до этого убежденностью:
— Из-за несправедливости.
Славка удивленно разглядывал Настю. Такой странной девчонки ему не приходилось еще встречать.
— Смешная ты, — сказал он наконец, не найдя другого слова.
Настя вспыхнула, шмыгнула от волнения носом.
— Очень?
— Что очень?
— Ну, смешная я?
«Мама ро́дная, — с каким-то суеверным ужасом подумал Слава, — да это же не девчонка, а уникум!» Он нагнулся и протянул Насте руку.
— Вставай, портфель испортишь. И успокойся, я пошутил. Ты не смешная. Ты самая нормальная девчонка, которая случайно забыла разметить припуск на фальц на куске кровельного железа. Скажи, Федя? Да, совершенно забыл представиться: Славка Димитриев — это я! — Он ткнул себя пальцем в грудь. — А этот бессовестный болтун — мой лучший друг и мучитель Федор Кузнецов.
Федор промычал что-то нечленораздельное и ткнул Славку кулаком в бок.
— Ладно, пошутили и хватит, — сказал Славка, — ты сейчас домой, Аленушка?
Настя кивнула.
— Можно тебя проводить?
— А обед… — начал было Федор, но Славка властно перебил:
— Ресторан закрыт на обед, усек? Так ты разрешишь нам проводить тебя?
Настя покраснела и начала смущенно заплетать косу, перебирая светлые пряди тонкими пальцами с коротко остриженными ногтями. На костяшках пальцев краснели ссадины.
— Я не знаю, — сказала она наконец робко, — Бронислава нам запрещает водиться с мальчишками… Она еще в первый день говорила нам, что в училище только самые плохие бегают за девочками.
— Ну, знаешь… — только и нашелся Славка.
Ему захотелось ущипнуть себя — проверить: не снится ли ему странный сон? Даже у него, при всей его находчивости и, как утверждает бабушка, некотором внутреннем хамстве, не нашлось слов, чтобы выразить всю степень удивления. А уж о Федоре и говорить было нечего. Он смотрел на Настю глазами потрясенного горожанина, который набрел на Васильевском острове на внеземную цивилизацию.
— Потрясающе, — пробормотал Славка и рассердился. Что она лезет со своей искренностью? Нельзя же так обращаться с живыми людьми! — С чего ты взяла, что мы собираемся за тобой бегать? Что нам, больше делать нечего? Скажи ей, Федя! Если хочешь знать, провожают из уважения к человеку… У твоей Брониславы мозги всмятку, поняла?
— Что ты на нее-то орешь? — примирительно спросил Федор.
— Извини, Аленушка, — сказал Славка, — даю слово, что мы с Федькой не самые плохие в училище и даже в школе у нас были сплошные пятерки по поведению.
Настя подняла голову и доверчиво улыбнулась Славке.
— Почему ты меня Аленушкой назвал? — Она смутилась, наклонилась к портфелю. — Вам… кто-нибудь говорил про меня?
— Читать надо больше, Аленушка, особенно русские народные сказки. Впечатляет. И музеи изредка не вредно посещать. Кстати, я так и не понял: ты разрешаешь нам проводить себя или нет?
— Разрешаю. А меня еще никто не провожал…
— Вот и отлично, — сказал Славка, — мы будем первые.
Они вышли на улицу.
— А вы из какой группы? — спросила Настя.
— Из двадцать пятой. Самая знаменитая группа в училище! Разрешите? — церемонно спросил Славка и, не дожидаясь ответа, взял из Настиных рук портфель.
— Чем она знаменита?
— Во-первых, мастером. Нашего комиссара все знают. А во-вторых, в нашей группе самые лучшие парни.
Настя взглянула на Славку снизу вверх веселыми глазами и спросила, сдерживая лукавый смех:
— Другие тоже так считают?
— Самокритика, — вставил Федор. — А другие ему без разницы.
В другой раз Славка непременно обиделся бы, но сегодня он был выше мелких укусов. Душой он даже сочувствовал Федору — Настя почти не обращала внимания на него. Славка усмехнулся и сказал небрежно:
— Даже в «Комсомолке» об этом писали.
— Что-то я не читал, — сказал Федор насмешливо.
Славка взглянул на него, как смотрит здоровый на безнадежно больного.
— И напрасно. Газеты надо читать. Они расширяют кругозор и повышают самоуважение.
— Неужто?!
— Опять не веришь? — деланно огорчился Славка. — А я сам слышал, как один недобритый гражданин кричал другому недовыпитому: «Грамотные! Тоже газеты читаем!»
Настя рассмеялась. Федор взглянул на Славку и, не выдержав, усмехнулся.
— Ну и трепло! — восхищенно сказал он, покачивая головой.
— Фу-у, как грубо! — Славка поморщился и продолжал, притворно вздыхая: — Если бы ты знала, Аленушка, сколько я вытерпел за всю свою жизнь от этого товарища… Мистер Броуди рядом с ним ягненочек!
— А кто это — мистер Броуди? — спросила Настя.
— Ка-ак, ты не читала Кронина «Замок Броуди»? Я обязательно дам тебе прочесть эту книгу. Главный герой там страшный тиран и мучитель. Так вот, мой друг Федор…
— Кончай, — сердито сказал Федор, — твоим языком только лапти плести.
Славка протянул руки вперед и застыл в позе величайшего негодования.
— Слышала? — трагическим шепотом вопросил он. — Нет чтобы сравнить лучшего друга с Демосфеном, Гомером… на худой конец я бы согласился и на Юлия Цезаря. А то лапти! Не современно. Ну, какой удельный вес в промышленности занимает производство лаптей? Ноль целых, ноль десятых! И сунуть в этот жалкий ноль своего лучшего друга, как в рамку… Ай-я-яй, Федор, вот не ожидал!
— Я тебе не мишень для острот, — хмуро сказал Федор.
Славка примолк. Раньше Федор никогда не обижался и переносил Славкин треп с неизменным добродушием, а если Славка надоедал ему, — молча давал по шее. Что это с Федькой случилось? Сам же первый начал подшучивать? Чтобы как-то замять неловкость, впервые возникшую между ними, Славка поспешно изменил тему разговора:
— Аленушка, для чего радиомонтажницы проходят слесарное дело?
— Ну как же, — удивилась Настя, — в радиоделе много слесарных работ. Просверлить отверстие или, например, нарезать резьбу, ну и всякое другое… Вы не думайте, радиомонтажник — это очень серьезная профессия.
— Главное, физическая нагрузка большая, — подхватил Славка, начиная снова дурачиться, — припаять деталь или проводочек — без рук останешься!
Настя нахмурилась. Славка тут же в душе выругал себя за неуместную шутку. Да что это с ним сегодня — точно ехидный бес все время выскакивает из-под языка. Вот и Федор шагает рядом, глядя в землю… Видно, прав комиссар, утверждая, что с шуткой надо обращаться так же осторожно, как с оружием.
— Не надо смеяться, — сухо сказала Настя, — знаете сколько нужно уметь и понимать, чтобы собрать шасси?
— У самолета? — снова не удержался Славка.
К его великой радости, немудреная шутка удалась и Настя снова развеселилась, откровенно радуясь его незнанию.
— Что вы! Шасси — это коробка, на которой монтируются все установочные детали, все механизмы автоматического управления.
Федор оживился и одобрительно хмыкнул. Девчонка, а разбирается. Славка торжественно поднял левую руку — в правой он нес Настин портфель.
— Сдаюсь! Завтра же подаю заявление и перехожу к вам!
— Ничего не выйдет, — сказала Настя, — наша Бронислава терпеть не может мальчишек.
— А ты? — спросил Славка и вдруг почувствовал волнение, словно от Настиного ответа зависело для него что-то важное.
— Я не знаю. Люди же разные бывают, правда? — сказала Настя и остановилась. — Вот я и дома. Спасибо. — Она взяла у Славки портфель.
Ребята стояли возле серого углового дома неподалеку от клуба завода имени Козицкого, на берегу Смоленки.
— Может, погуляем еще немного? — нерешительно спросил Слава.
Настя с сожалением покачала головой.
— Спасибо, только я не могу. Много дел всяких дома.
Славка огорченно вздохнул. Федор пробормотал что-то невнятное на новую для него тему, что всех дел не переделаешь и можно отложить кое-что и на завтра.
— Нет, нет, до свидания, — мягко сказала Настя и, уже взявшись за ручку двери, спросила:
— Как там новенький… Он же в вашей группе?
— Какой новенький?
— Ну, этот… Белосельский, из Москвы.
Славка так и не понял, запнулась Настя, произнося эту фамилию, Или ему показалось, но счастливое, летящее настроение, навеянное встречей с Настей, мгновенно пропало.
— Ничего, привыкает, — сказал он хмуро.
Какую-то долю секунды им владело искушение сказать Насте все, что он думает об этом московском пижоне, но он героически подавил искушение.
— Трудно ему, — сказала Настя с сочувствием.
Федор насупился и сунул руки в карманы.
— Легко чужие пироги есть.
Настя отошла от двери и посмотрела на ребят с удивленным упреком.
— Он же один, в чужом городе. Человеку одному плохо.
— Сам виноват, — резко сказал Федор, — привык за чужой счет жить.
Славка взглянул на Настино лицо и встревожился. К Федькиной категоричности надо привыкать с детства. Тем более что в ее-то словах была доля правды. Это Славка понимал умом, хотя и у него в душе все восставало при одном упоминании о Белосельском.
— Ладно, Федя, — примирительно сказал он, — все мы пока за чужой счет живем.
Настя взглянула на него с благодарностью и протянула на прощание руку. Это привело его в такое блаженное состояние, что всю дорогу домой не мог прогнать улыбку, несмотря на рождавшееся потихоньку беспокойство: откуда Настя знает Белосельского? Что значит ее вопрос — простой товарищеский интерес или… Но об этом «или» Славка думать не желал. В его сознании безыскусственный облик Насти категорически не совмещался с заносчивым московским снобом. Но одна настойчивая мыслишка все же прорвалась: кто еще называл Настю Аленушкой? Она же сама спросила: «Кто вам говорил?» Значит, это кто-то из тех, с кем она общается, вернее, кто-то из их общих знакомых… Кто же он? Подождите, мальчики-девочки, почему же обязательно «он»? Может быть, это просто «она»?
Слава пренебрег лифтом, взлетел на шестой этаж бегом. Он не чувствовал усталости. Невозмутимый Федор поднялся лифтом. Дураков нет бегать по лестницам на голодный желудок.
Славка бежал, и хохотал, и кричал, что голод — отец прогресса, обостряет мысли и чувства, а Федор, жалкий раб желудка, никогда не узнает радости полета. Человек, лишенный эмоций, не повелитель, а придаток машины. Федор молчал. Молчание было его защитой и нападением.
На площадку они поднялись почти одновременно. Допотопному лифту оказалось не по силам состязание с молодыми нетерпеливыми ногами. Славка воодушевился — маленькая, но победа — и влетел в квартиру потный и счастливый.
— Федька, раздевайся! У-уй ка-кие запахи… Ресторан «Садко» на дому! Ба, где ты? Марин Пална-а, ау!
Он заглянул в большую комнату. Марина Павловна сидела за круглым столом и раскладывала пасьянс. Карты помогали ей сосредоточиться и не спеша помыслить о жизни. В такие минуты она отрешалась от обыденной суеты и разглядывала человеческие дела как бы со стороны или сверху. Голодный призыв Славки остался без ответа. Он кинул плащ на вешалку, на цыпочках подкрался к бабушке и согнутым пальцем постучал ей в спину.
— Але, товарищ Димитриева, к вам можно?
Марина Павловна отрешенно кивнула, перекладывая карты из длинных рядов на тузы, выложенные в ряд. Этот пасьянс назывался величаво: «Генеральские аксельбанты» и раскладывался, как правило, в минуты тягостных раздумий о нравственных проблемах и молодом поколении.
— Ба, дай нам поскорее чего-нибудь пожевать. В семь тренировка, а мне еще надо в химчистку. Федор, где ты? Иди поздоровайся с Мариной Павловной, — может, из любви к тебе она покормит родного внука со товарищи. А где Серега, ба?
Марина Павловна смешала карты, собрала колоду и сказала:
— Не всё сразу. Сергей на экскурсии с классом. Пальто я снесла в чистку сама, не надеясь на твое обещание. Почему вы голодны? В училище перестали кормить?
Федор взял со стола «Литературную газету», уселся в кресло и спрятался, как за ширмой. Снаружи остались только широко расставленные ноги в громадных черных ботинках на толстой рифленой подошве — ЧТЗ, как прозвал Федоровы ботинки Славка, — Челябинский тракторный завод. Ушел в подполье, предоставив Славке выпутываться за двоих. Славка чуть не сказал: «Благодарю, друг, за доверие». Он напустил на себя утомленный вид и расслабленно опустился в кресло.
— Не поверишь, ба, заработались. Устали зверски. Я, кажется, начинаю чувствовать душу металла. Ты пришла бы, посмотрела, как мы работаем, — это впечатляет. Особенно наш лорд-слесарь комиссар… Этот товарищ даже у мертвого пробудит азарт к работе. Вот и сегодня: вошли мы с Федором в азарт и… прозевали обед. Ты скажи, что разогреть, я помогу, ты не беспокойся.
Марина Павловна опустила очки на нос и внимательно посмотрела на Славку.
— Вячеслав, что случилось?
— Что могло случиться? Все нормально.
— Не крути. Я тебя хорошо знаю.
— «Я тебя насквозь вижу», — сказал один древний товарищ своей жене Прасковье. Так был изобретен рентген! — Славка вскочил, обнял бабушку и чмокнул ее в щеку.
Марина Павловна сердито высвободилась и потянулась за папиросой.
— Вы оба с Сергеем жулики. Натворите дел, потом обнимете — и уверены, что старая перечница растаяла как сахар… Погодите ужотко, приедет отец!
Славка сделал испуганные глаза.
— Ба, не делай из отцовских кулаков культ!
Федор не выдержал, опустил газету. Он любил всех Димитриевых, но Славкин отец был для него с детства главным человеком после матери.
— Когда это Павел Сергеевич тебя бил?
— Боюсь, Феденька, что у меня еще все впереди!
Славка засмеялся, позабыв о роли утомленного трудом человека. Радостное состояние души будоражило кровь. Он прошелся по комнате, пританцовывая. Глаза Насти смотрели на него отовсюду, и ему хотелось выглядеть молодцом. Марина Павловна обеспокоилась всерьез.
— Что произошло с тобой, человек?
— Да что ты, ба? С чего ты взяла?
— У тебя вид токующего тетерева.
Славка остановился, потрясенный бабушкиной проницательностью, и, пытаясь скрыть смятение, забормотал:
— Скажешь тоже… тебе рентгенологом работать надо…
Федор, укрывшись за газетой, давился смехом. Славка не выдержал и тоже засмеялся. Сегодня он был решительно не способен на обиды.
— Человек приходит домой в радостном настроении после трудового свершения и победы над героическими буднями, а на него любимая бабушка — ушат холодной воды! Нехорошо, ба, можно даже сказать, обидно. И после этого еще находятся люди, которые утверждают, что каждый человек — кузнец своего счастья!
Славка закончил монолог нотой горестного недоумения. И улыбнулся бабушке обаятельной улыбкой, против которой Марина Павловна была бессильна. Она вздохнула с облегчением. Внук был в приподнятом настроении — это исключало плохое. Она всегда умела с ходу входить в настроение своих мальчиков, но сегодня размышления о проблемах воспитания, которым она предавалась за пасьянсом, были нахально прерваны вторжением Славки, и Марина Павловна внутренне замешкалась. Она стянула колоду аптечной резинкой и сказала ворчливо:
— Вопрос счастья для меня проблематичен, а вот в том, что каждый сам кузнец своей беды, убедилась сегодня наглядно.
— Это где же? — вежливо полюбопытствовал Славка.
Он знал, что бабушка с утра должна была съездить в Парголово, навестить кого-то из однополчан. С каждым годом прикованных к постели становилось больше. Разговоры о быстро убегающем времени, сквозь которое людей настигают давние ранения, — чаще. Славка уходил от этих разговоров и удивлялся Сергею, его интересу к старикам и их давним делам. В конце концов, и война, и все их дела в прошлом, зачем же сейчас душу травить?
Марина Павловна почувствовала отстраненную вежливость в Славкином вопросе.
— Неважно где. Идемте к хлебу. Для вас он насущнее.
И пошла на кухню. Тапочки шаркали обиженно. Федор молча взглянул на Славку, бросил газету на стол и двинулся следом за Мариной Павловной.
Славка возмутился.
— Это еще ничего не доказывает, Феденька. Не торопись с оргвыводами.
Оттолкнув Федора, он первым влетел на кухню и закрутился вокруг бабушки, жадно поглядывая на латку с тушеным мясом.
— Я тебя не понимаю, ба, взяла и обиделась ни с того ни с сего. Что за дела? Хлеб — он, конечно, нужен, но…
Он открыл хлебницу, откусил от батона и продолжал с набитым ртом:
— Что произошло? Ты ездила в Парголово?
Марина Павловна взглянула на него поверх очков, поставила тарелки на стол и улыбнулась отходчиво. Славка с детства, не в пример Сергею, плохо ел. Она привыкла радоваться каждому куску, который удавалось в него впихнуть. С годами Славкин аппетит разгулялся, перешагнул норму, но привычка радоваться у Марины Павловны осталась.
— Ездила, конечно. Ты помнишь Валентина Федоровича, нашего старшину? Он приезжал к нам, я же вас знакомила.
Славка кивнул, жуя, хотя решительно ничего не помнил.
— Оказалось, ничего страшного. Осколок благополучно изъяли, и недели через две Валентин Федорович будет снова на ногах. Но дело не в нем. Я ехала к нему от Финляндского на двести шестьдесят втором автобусе. Народу в нем было не очень много, но свободным оказалось всего одно место. Пока я к нему добралась, там уже сел парнишечка, примерно вашего возраста. Хорошенький такой мальчик с чистой шеей и голубыми, незамутненными мыслью глазами. Так, значит, мы и ехали: я стояла, он сидел…
— Надо было поднять гада и выдать ему что положено, — возмущенно сказал Славка.
Марина Павловна удивленно взглянула на него поверх очков.
— К счастью, мальчик, я так и не научилась этому. Да и не в этом дело. В конце концов, мне стоять было не тяжело: в сумке яблоки, кое-какая съестная мелочь и книга. Валентин Федорович — страстный книгочей. Так вот, я стою, смотрю в окно, интересно наблюдать, как город меняет лицо с годами, каждый раз что-то новое возникает. А парнишечка мой наклонил голову и внимательно рассматривает ногти на своих руках. И понимаете, я просто физически чувствую, как ему плохо, как неловко сидеть: рядом старая женщина стоит. А встать, уступить место не может. Мама с детства не научила. Так мы и ехали сорок минут — я стояла и с удовольствием смотрела в окно, а он сидел и мучился. Вы только представьте себе: сорок минут добровольного ада! Даже страшно подумать, что человек сам превратил сорок минут своей жизни в муку. Мне было его жаль, честное слово. Уверена, что, выйдя из автобуса, он еще какое-то время будет ощущать неловкость и это отравит ему настроение.
— Точно, — сказал Славка, — а он отравит настроение другим. Ты, ба, идеалистка. У таких парнишечек чувства неловкости не возникает. Неловкость — удел мыслящих, а не обезьян.
Марина Павловна не ответила, села на стул и подперла щеку рукой. Славка понял, что бабушка не согласна с ним, но мысленно еще не оформила свое несогласие убедительными словами.
— Можешь спорить сколько угодно, только я все равно прав!
— Наверное… Но мне кажется, что ты прав по форме, а не по существу. Видишь ли, хамят чаще всего люди с комплексом неполноценности. Общественное признание, чтобы заметили, отличили от других, необходимо всем. Умом, делом этих парнишечек не научили, вот они и стараются мускулами, глоткой. Это ведь от них пошла дикая поговорка: «Боишься, — значит, уважаешь!»
Славка потянулся за салфеткой. Разговор вошел в область человеческих отношений, которые его интересовали мало. Он взглянул на часы.
— Спасибо, ба. Эта проблема, конечно, очень интересная, но… сама понимаешь, не нам ее решать.
Марина Павловна взглянула на него с удивлением. В ее глазах была ошарашенность, словно она битый час рассказывала человеку о своих бедах, а он оказался глухим.
— А кому?
Славка беспечно пожал плечами.
— Да мало ли кому… Педагогам, милиции. Это их задача в конце-то концов. Каждый должен делать свое дело, времена универсалов прошли. Федор, пора двигаться.
Федор собрал тарелки, снес в раковину.
— Не берите в голову, Марина Павловна, — сказал он, — сегодня у него одно, завтра другое… от настроения все.
Славка засмеялся.
— Ну, ты даешь! Выставил меня перед родной бабушкой флюгером и доволен. Хорошо, что она знает меня с пеленок, правда, ба?
Он призывал бабушку улыбнуться. Нельзя же буквально все принимать близко к сердцу — так недолго и свихнуться. Марина Павловна не ответила на его призыв. Она запахнула кофту и поежилась.
— Что-то прохладно у нас… А топить еще не скоро начнут. Федя, зажги, пожалуйста, духовку.
Пока они обедали, промчался короткий дождь, и на асфальте черными озерами стояли лужи, бесстрастно отражая блеклый свет фонарей. Славка перепрыгивал лужи, стараясь не замочить замшевые туфли, а Федор ступал прямо по воде, его ЧТЗ не пропускали ни холод, ни влагу. Славка был уверен, что они не сгорят и в огне.
— Хорошо, сегодня практика была, — сказал Федор, — вчера пришел — матери плохо с сердцем… пока врача, пока в аптеку, не до уроков было.
Славка встревожился.
— Почему ты не позвонил?
Федор прошел несколько шагов молча, потом сказал:
— Марину Павловну занапрасно тревожить… Врач же был. Да что толку… сердце не машина. Запчастей нет.
— Ты бы запретил матери заниматься общественными делами. Мало ей фабрики? Нельзя же на износ…
— Брось болтать. А то ты ее не знаешь.
«Это-то верно, — подумал Славка, — что мать, что сыночек — одна порода. Если уж возьмутся нести, то до конца. Жуть!»
Чтобы сократить путь, они свернули в проходной двор.
— Ты не жалеешь, что пошел в училище? — неожиданно спросил Слава. И не потому, что хотел отвлечь друга от невеселых мыслей. Федор в этом не нуждался. А потому, что давно хотел, но так до сих пор и не решался задать другу этот вопрос, на который сам не нашел еще для себя ответа.
— Порядок. А ты?
— Сам не знаю… Сложно это.
Федор остановился и резко повернулся к Славке.
— Не крути.
Слава уже пожалел о том, что начал этот разговор, и решил отшутиться. Хватит с него на сегодня серьезных тем.
— Ты как бабушка… Тоже насквозь видишь?
От Невы дул холодный ветер с мелкими каплями дождя. Слава поднял воротник плаща, сунул захолодевшие руки в карманы. Федор стоял спиной к улице, и лицо его было в тени. Но Слава видел, что Федор встревожен и ждет объяснения. Он чертыхнулся в душе: сам напросился, теперь не отвертишься. Федор не бабушка, его на юмор не возьмешь… Да, в конце то концов, с кем же тогда еще говорить, если не с Федором?
— Сложно все это, — медленно повторил Слава, собираясь с мыслями, — треп трепом, Феденька, а как подумаешь, что теперь всю жизнь обречен вставать в одно и то же время, ехать на одном и том же транспорте, в одну и ту же сторону, на один и тот же завод… тоска душит. Мама ро́дная, да от такой перспективы хочется на край света сбежать!
Он замолчал и поежился. Мысль, высказанная вслух, поразила его своей безысходностью. Федор подождал продолжения и спросил:
— Все?
— Отчего же? Могу и продолжить. Мне такая жизнь не по нутру, понимаешь? Я, конечно, сознаю ее общественную необходимость, но… это не для меня. Я не хочу превращаться в шурупчик.
— И не дай бог. Шурупчик твоей надежности угробит любой механизм.
Звук отчужденности в голосе Федора ошеломил Славку.
— Федя, я серьезно…
— Я тоже.
Такого между ними еще не было. Слава растерянно повернулся и пошел в училище, все убыстряя шаги, точно пытался убежать от сказанных уже слов и от тех, что еще предстояло сказать. Федор догнал его и пошел рядом. Как всегда. Но сейчас пролегли между ними километры непонимания. И это тоже происходило впервые. Туда, за эти километры уходил друг…
— Не гони, — сказал Федор.
Слава убавил шаг.