Буря разразилась во время ужина.
Борис Иванович, огорошенный Ваниной грубостью, отправился на кухню и поставил Екатерину Ивановну, как она заявила потом Ване, к стенке. Екатерина Ивановна выложила брату все, не пытаясь хоть как-то смягчить поведение Вани там, дома. А потом, испугавшись реакции брата, сбежала в ванную, заявив, что вполне сыта и ужинать не будет.
Мария Кирилловна кое-как накрыла стол. Ужин начался при полном молчании.
Ваня надеялся, что разговор отложится до завтра, но Борис Иванович не выдержал. При всей своей доброте и покладистости, он так и не научился за долгую жизнь сдерживать свои чувства. Потыкав вилкой в кусок мяса, он резко отодвинул тарелку и засопел.
— Борька, — умоляюще сказала Мария Кирилловна.
Ваня склонил голову над тарелкой. Есть не хотелось, а ожидание грозы становилось все невыносимее.
— Дожили! Поздравляю! — вдруг фальцетом выкрикнул Борис Иванович. Он вскочил, отодвинул стул ногой и заметался по комнате, натыкаясь на мебель. — Невообразимо! Нет, это же сказать кому — не поверят! Да тебя не в Ленинград надо было везти, а к психиатру! Слышишь, Екатерина?! — Борис Иванович выглянул в коридор и крикнул в запертые двери ванной, где отсиживалась Катерина: — К пси-хи-ат-ру!
Ваня молчал, сгорбив плечи. Странно, но дядино неистовство принесло ему облегчение.
Борис Иванович остановился напротив, уперся руками в стол и подался всем телом вперед, через стол к Ване.
— Послушай, сынок… Может, ты брякнул не подумав, а? Ну, было такое настроение, попала шлея под хвост… Мы же живые люди, с кем не бывает… Так не усугубляй упрямством, не усугубляй!
Ваня промолчал.
Борис Иванович постоял еще секунду в ожидании, глядя на племянника почти умоляюще, затем медленно выпрямился и заговорил с горькой обидой:
— Я тридцать пять лет на заводе работаю. Тридцать пять лет! — Он поднял палец и помолчал, точно и сам впервые подумал о громадности этой цифры. — Вот ведь какой камуфляж, сынок. Начал, понимаешь, с простого рабочего. Токарятами, после ФЗО, вместе с твоим отцом. Думаешь, легко было? Это вам образование преподносят на тарелочках, и то вы морду воротите… В Остапов Бендеров превратились, стыдно подумать. А я после работы… на коммунальной кухне, да еще ждал, пока соседи уснут. Вот Маша не даст соврать…
Мария Кирилловна кивнула, подтверждая слова мужа.
«Странная манера у стариков — призывать свидетелей, — подумал Ваня, — не привыкли, чтобы им на слово верили?»
— Гайдар в шестнадцать лет полком командовал! — гремел дядя, все больше распаляясь.
Дался им Гайдар. Берут исключительные обстоятельства и возводят их в систему… Полком командовать — куда ни шло, но, кажется, еще никто не становился главным инженером завода в шестнадцать лет. Дяде для этого пришлось без малого тридцать лет на заводе отгрохать. Проклятье! Как будто все зло в его годах…
— Молчишь? Единственное, чему ты хорошо научился, — это сидеть, свесив ножки, на шее отца! И не морщись, не морщись, а попробуй опровергнуть, если я не прав! То-то и оно, что нечем. Одна фанаберия… С ним, понимаешь, родители несправедливо обошлись! Да они душу за тебя готовы отдать!
Душу — это верно. Но только если ты за ними, на поводке. Если по указке. Если — делай, как мы! А попробуй мыслить самостоятельно и… получишь пинок под зад! Душу, оказывается, легче отдать, чем выпустить поводок…
— Да я на месте Георгия шкуру бы с тебя спустил!
— Как метод убеждения?
— Не притворяйся идиотом!
— Отнюдь, дядя Боря. Не всем же двигать вперед науку.
И пожалел. Черт его дернул. Ему не хотелось обижать дядю. Ваня знал, что Борис Иванович много лет работает над кандидатской, но дела на заводе то и дело отрывают его от ученых занятий. Дядю не раз приглашали в научно-исследовательский институт, там бы он давно защитился. Отец сердится, уверяя, что только такой упрямый осел, как его брат, может надеяться усидеть между двумя стульями. Упрямства Белосельским не занимать — семейная черта, но скорее всего для дяди выбрать между научной работой и заводом также невозможно, как ребенку ответить на интеллигентный вопрос: «Кого ты больше любишь, папу или маму?»
Борис Иванович остановился посреди комнаты, потирая лоб пальцами. Вид у него был такой, точно он с разбегу налетел на стену.
— Хамить ты научился, — с горечью сказал он, — только хамство не ширма, Иван, за него не спрячешься… Во всяком случае надолго. Нищий ты, Иван, и дурак!
Ваню всегда коробила прямолинейность, которой отличался Борис Иванович. Он чуть не прокусил губу, пытаясь удержаться от колкости, понимая, что только распалит дядю вдвойне. И не удержался:
— Что поделаешь, дядя Боря. Генетика… она, как говорят, себя оказывает. Колер дает.
Дядя ухватился за эту фразу, как ребенок за любимую игрушку. Ваня заложил руки за голову и откинулся на спинку стула. Теперь дядя не успокоится, пока не израсходует весь запас воспитательных слов. Счастье, что запас этот невелик и Стандартен: «Как тебе не стыдно», «Для тебя нет ничего святого», «Человек должен думать не только о себе» — и тэ дэ, и тэ пэ. Напрокат они берут друг у друга воспитательные слова, что ли? И даже не замечают, что слова эти от чрезмерного употребления потеряли цвет и форму.
Борис Иванович говорил, а Ваня с состраданием смотрел на грузную фигуру дяди в зеленом стеганом шлафроке, попавшую в плен собственного красноречия.
Его все время подмывало сказать: «Перестань. Хватит. Неужели тебе не надоело всю жизнь мусолить одно и то же? Придумай что-нибудь свое… На своем любимом заводе, с машинами, техникой ты же умеешь мыслить нестандартно».
— Иван, да ты не слушаешь… Я для себя все это…
— Дядя Боря, можно я за тебя продолжу? — Ваня старался говорить спокойно, но издевка все же прорвалась.
Борис Иванович запнулся и потер пальцами щеку, точно Ваня его ударил.
— Юродствуешь?
— Напротив. Эти истины я знаю с первого класса.
Мария Кирилловна ахнула.
— Ваня, как ты можешь?! Сейчас же проси прощения!
— Марья! — рявкнул Борис Иванович. — Иван давно уже не ребенок!
Он вышел в прихожую, рывком снял с вешалки пиджак и долго не мог попасть в рукав.
Мария Кирилловна всхлипнула, прикрыв ладонью глаза.
— Господи, Боря, — сквозь слезы простонала она, — что же с ним теперь будет? И этот ужасный цинизм…
Не отвечая, дядя Боря вышел из квартиры, хлопнув дверью.
Ваня обернулся к плачущей тетке. Ему было неловко перед нею, слабой и любящей, но протест и обида еще бушевали в нем, мешали найти успокоительные слова.
— Я где-то читал, тетя Маша, что люди часто считают циниками тех, кто называет вещи своими именами. — Мария Кирилловна промолчала, и Ваня, против желания все более горячась, продолжал: — Голод, холод… главные мерки. Ну и пережили бы, думаешь, мы слабее вас? Если хочешь знать, вы сами делаете из нас сахарных болванчиков — то нельзя, это опасно… Надоело! Вот получу паспорт…
Ваня подошел к глобусу и крутанул его. Картонная планета, поскрипывая, завертелась вокруг оси. Голубые моря и океаны, желто-зеленые континенты и, если верить австрийцу Муку, остатки Атлантиды — Азорские острова… Где-то здесь обозначены и ваши, с точки зрения отца, романтические бредни, Иван Георгиевич. Ваши, так сказать, Азорские острова…
Ваня придержал глобус. Уральский хребет… Ага, вот она, Западно-Сибирская низменность, река Обь. Отряд должен был вкалывать примерно здесь — от Сургута на юг. Вот отсюда, от Усть-Юганска… Хотя почему «должен был»? Они и вкалывали два месяца среди болот и гнуса. Строили железную дорогу. Сорок девять парней — студентов инженерно-строительного института. Он был в списках пятидесятым.
Ваня еще раз крутанул глобус, сунул руки в карманы и встал у окна, спиной к тетке. Он был зол на себя за весь этот сумбурный разговор, полный взаимных обид и непонимания. Надо было сдержать себя и молча выслушать все, что считает важным высказать дядя. Кому интересны его душевные метания, если даже мать не захотела услышать? Или не смогла… Об отце и говорить нечего, его бы меньше возмутила кухонная табуретка, потребовав уважения.
— Ваня, ты любишь отца? — спросила вдруг Мария Кирилловна.
Ваня не ответил. Неужели она не понимает, что есть темы, которые невозможно обсуждать даже с самыми близкими?
— Значит, не любишь… — не дождавшись ответа, заключила Мария Кирилловна, всхлипывая.
Ваня рассерженно повернулся к тетке.
— Что ты хочешь от меня? Чтобы все по полочкам? Любишь — не любишь, да — нет, черное — белое, престижно — не престижно, так? Сводите все к примитиву… А мне уже пятнадцать лет, понимаешь? Пятнадцать! Вся-то жизнь человека состоит из четырех раз по пятнадцати, в лучшем случае — из пяти. Я прожил четверть жизни, а что у меня за спиной? Маменькин сыночек, манекен с оловянными глазами…
— Не надо так говорить, Ванечка. Нельзя так…
— А выставлять человека на посмешище можно?!
Ваня стиснул зубы и отвернулся. Ему до сих пор стыдом жгло щеки, когда вспоминал он свою последнюю встречу с Юрой Авдеевым, комиссаром стройотряда.
…Это было последнее занятие в секции перед летними каникулами. Тренер настаивал на спортивном лагере, но Ваня колебался. Мать достала путевку в академический дом отдыха на Черном море. Ее привлекало избранное общество, а Ваню — яхта, подводная охота и полная свобода. В спортивном лагере строжайший режим — говорят, почище армии. Тут было о чем подумать.
В этот день Ваня работал в спарринге с Юрой Авдеевым. В группе почти все парни были студентами, кроме Вани и еще одного из параллельного восьмого.
Работать с Юрой было трудно. Он был сухощавым, легко передвигался и техничным — дай бог! До этого Ване еще не приходилось даже в спарринге встречаться с разрядниками. Но у Юры не оказалось пары, и тренер поставил Ваню. Он любил таким манером проверять у молодых реакцию, выносливость и вообще укреплять бойцовские качества.
— Ты молоток, — сказал Юра после тренировки, — хорошо держишься. А голову еще не научился опускать, подставляешься.
Ваня спрятал перчатки в сумку, закинул за плечо теннисную ракетку в красном полосатом чехле и потрогал пальцем припухший нос.
— Как думаешь, может мяч попасть по носу?
— Теоретически?
— Практически. Нужна легенда.
Юра сочувственно улыбнулся. Вся группа знала, что родители категорически запретили Ване заниматься боксом и были уверены, что вот уже год он исправно ездит на теннисный корт.
— Значит, по-прежнему обманываем бедную женщину?
Ваня вздохнул.
— А что прикажешь делать? Будущий профессор с проломленным носом — не комильфо.
— Смотря с чьей точки зрения. Для студентов такой профессор — класс.
— К сожалению, для мамы это не аргумент.
К Юре подошли ребята, и Ваня вместе с ними вышел из проходной. Парни заговорили о своих делах: в институте шла сессия, и кто-то уже успел завалить экзамен, кому-то требовалась срочная помощь, кого-то вызвали на бюро, и тому подобное. Ваня почувствовал себя лишним и хотел было свернуть в сторону, но Юра положил ему руку на плечо и спросил:
— Получил свидетельство?
— Порядок.
— Что ж ты молчишь? Люди, это дело надо обмыть!
Люди дружно поддержали предложение и принялись выгребать из карманов мелочь. В ближайшем кафе-мороженом они взяли по двести граммов сливочного и по стакану молочного коктейля на брата. Ваня впервые оказался в компании студентов. И не просто студентов: он видел, как они работают на снарядах и на ринге, каждый из них стоил многих. Ваня был польщен дружеским вниманием Юры и тем, что эти крепкие независимые парни держатся с ним, школьником, по-свойски.
— Возьмем бутылочку сухого? — небрежно предложил он. — Монета есть.
Парни замолчали и воззрились на него с некоторым удивлением. Юра аккуратно соскреб ложечкой остатки мороженого, отправил в рот, потом сказал ласково:
— Не суетись, сынок. На ринге ты держался достойнее.
Ваня вспыхнул. В эту неловкую минуту он готов был откусить себе язык. Юрин сосед, верзила с вислыми рыжими усами, пробасил:
— Не карай человека, Авдеич. Он хотел как лучше.
Юра с сожалением поцокал языком, вертя в пальцах пустую вазочку.
— Это верно? Ты хотел нас побаловать, или сам душевно приемлешь поганое зелье?
— Да я терпеть не могу эту кислятину! — искренне вырвалось у Вани.
Верзила под общий хохот хлопнул его по плечу и одобрительно сказал:
— Авдеич, греби его в нашу команду.
— Пусть подрастет маленько.
Ваня не понял, о какой команде шла речь, но слова Юры задели его, напомнив, что хоть парни и держатся с ним на равных, но ровней не считают. Кто он рядом с ними? Мальчишка, школьник… Ваня обвел ревнивым взглядом парней, сидевших за столом, и утешил себя тем, что ростом он, пожалуй, обогнал многих и двухпудовкой играет по утрам, как перышком. Ну, а годы дело наживное.
За столом между тем шел веселый треп о факультетских делах, встречах на ринге: кто-то рассказал к случаю смешной анекдот. Наскребли еще мелочишки и заказали сливочного по второму кругу.
— У тебя какие планы на лето? — неожиданно спросил Юра.
— Поеду с родителями на Черное море. А у вас?
— Без родителей в Сибирь. Про Сургут слыхал?
— В общем-то, да. Что-то связанное с нефтью. По-моему, там строится нечто, или я ошибаюсь?
Вначале было общее недоумение. Потом возмущение темнотой. Потом вислоусый ехидно разъяснил публике, что в школе это не проходят, откуда же мальчику знать, что делается дальше его носа?
Юра сказал:
— Тихо. Послушай, сынок, тебе никогда не приходило в голову, что твоя страна шире твоей квартиры и человеку необходимо знать немного больше, чем дают в неполной средней школе?
Парни в упор смотрели на Ваню, а Юра говорил:
— Западно-Сибирская низменность, сынок, — это газ и нефть. Их надо взять. У Черного моря можно досидеться до того, что не на чем будет вскипятить чашку кофе. Не тебе, конечно, а твоим внукам. Вот это и называется: видеть дальше своего носа. Ты понял?
Подошла официантка и попросила освободить столик. Посидели — и хватит, другие тоже хотят. Они вышли на улицу, и Ваня впервые обратил внимание, что парни одеты в стройотрядовские курточки.
Юра сказал:
— Ты прав, там действительно строится нечто грандиозное. Железная дорога через топи. Ты знаешь, как берут болота? Летом в них тонут экскаваторы, а гнус забивает радиаторы машин. Болота берут зимой. Саня, помнишь Ингаир?
Вислоусый Саня почесал загривок и засмеялся.
— Ох, и лютая там мошка! До сих пор как вспомню, так все тело зудит.
И Ваня понял, что ни на какое Черное море он не поедет.
— Возьмите меня в отряд, — сказал он, — честное слово, ребята, я не подкачаю… увидите.
Парни заспорили.
— Бюро не пропустит. Он же еще школьник. Пятнадцать лет всего.
— Ну и что? Вся жизнь человека состоит из четырех раз по пятнадцать… Это четверть жизни!
— Правильно. Авдеич нажмет, да и мы будем рядом.
— Это трудно, Иван, — сказал Юра, — я не хочу обидеть тебя, но и постарше парни линяли. Там надо вкалывать, понимаешь?
— Понимаю, — сказал Ваня.
— Возьмем его, Авдеич, — сказал Саня, — парень — молоток. Я видел его на ринге.
Юра засмеялся.
— Это, конечно, аргумент. Для боксера. А там все сложнее, но я твердо верю в одно: человеку надо давать возможность испытать и понять себя. И чем раньше, тем лучше. Ты комсомолец? Отлично. Считай отныне, что я взял над тобой персональное шефство. Да, а как твой академик воспримет?
— Предок у меня что надо, — сказал Ваня с гордостью. — Он сам после войны вкалывал на комсомольской стройке.
— Тогда порядок.
Юра вырвал из блокнота листок и написал свой телефон.
— В четверг у нас бюро, следовательно, звони мне вечерком, после десяти. Уточним детали. И советую: подумай еще разок, такие дела с бухты-барахты не решаются. Если что, позвони лучше в среду, до бюро.
Ваня спрятал листок в карман.
Он почти не представлял, что его ждет в Сургуте, но был готов ко всему, кроме того, что его ждало дома.
Отец громыхнул с Олимпа:
— Романтические бредни! И думать не смей! Я знаю, что такое эти стройки, и поэтому категорически против подобных экспериментов.
Мать лежала с сердечными болями.
— Я знала… я чувствовала, что ты связался бог знает с кем!
— Мама, ну что ты говоришь?!
— Нет, нет, я не слепая… Я мать! То глаз подбит, то бровь, а теперь нос… Боже мой, за что?!
Она плакала, и у Вани не было сил с нею спорить.
— Почему ты отказываешься ехать к морю? — спрашивала она в последующие дни. — Разве это нормально? Столько желающих… Многим вынуждены были отказать, а твоему отцу дали. Он уважаемый человек, его ценят, а ты… Ну, скажи мне, мальчик, кто заставляет тебя ехать в этот ад? Ты же не мог сам…
В четверг Ваня позвонил Юре и узнал, что бюро разрешило взять его. Юра, радуясь, говорил еще что-то, имеющее прямое отношение к отъезду. Ваня слушал его вполуха, стараясь найти в себе силы и сказать Юре о категорическом запрете отца. И не мог. Было стыдно. Поэтому на вопрос Юры, как отнеслись родители, сказал: «Нормально». До отъезда стройотряда оставалось пять дней, и Ваня не терял надежды, что ему все же удастся упросить отца. Тогда и мать смирится. Окончательное слово отца для нее всегда было законом.
И отец сказал окончательное слово:
— Хватит. Эту железную дорогу, я надеюсь, построят и без твоей помощи. Наша страна достаточно сильна и не нуждается в труде несовершеннолетних школьников. Человек, у которого нет даже паспорта, не имеет права на самостоятельные шаги. Твое дело — учеба в школе.
— Для чего? — зло спросил Ваня.
Отец сидел в глубоком кресле за письменным столом, спиной к сыну, и Ване была видна только его короткая крепкая шея в белом обруче воротника, седеющие густые волосы. Отец говорил, листая бумаги, и это значило, что он считает предмет разговора недостаточно серьезным для того, чтобы отрываться от дел.
— Неужели ты не понимаешь, папа, что я должен ехать? Я обещал… Они же подумают, что я… я струсил!
— Наберись мужества и скажи этим «им», что ты не имел права обещать что-то, не посоветовавшись с родителями.
— Тогда я поеду сам, — в отчаянии сказал Ваня.
— Не советую, — ровным голосом сказал отец, просматривая очередную бумагу, — я найду возможность спросить не с тебя — ты еще мал и глуп, — а с тех, кто тебя спровоцировал. — Он встал и посмотрел на часы. — Извини, но у меня нет больше времени на твои бредни.
И Ваня понял, что это все.
За день до начала занятий в школе Ваня отправился в секцию и, выходя из трамвая, увидел Юру. В первую секунду Ваня растерялся, а затем радостно устремился к нему.
— Юра! Вы уже вернулись?
— Как видишь. А ты?
И ни гнева, ни радости. В серых глазах спокойная вежливость воспитанного человека. И только в уголках обветренных губ едва заметная усмешка.
— Юра, понимаешь…
— Понимаю, — холодно перебил Юра, — извини, меня ждут.
И ушел легкой пружинящей походкой. Синяя спортивная сумка выгорела и замаслилась за эти трудные два месяца.
Ваня повернулся и пошел прочь. Дорога в секцию отныне была ему заказана. Уши и щеки горели. В эти минуты он ненавидел себя и ненавидел отца.
…Ваня снова взглянул на глобус и почувствовал, что глаза стали влажными. Ну вот, только этого ему и не хватало. Он достал платок и вытер лицо. Потом подошел к столу.
— Что-то я проголодался, тетя Маша. Ты не возражаешь?
Мария Кирилловна не ответила. Она сидела у стола пригорюнившись и машинально катала хлебный шарик скрещенными пальцами. Ваня грустно усмехнулся. Обстановочка, как на похоронах… И главное — ничего не объяснишь. Интересно: с каких лет люди начинают слышать только то, что хотят слышать?
— А что, ты знакома с этим… как его… Никодимом Ильичом? — небрежно спросил Ваня, намазывая горчицу на кусок мяса.
— Кто это?
— Директор ПТУ, куда меня отец арестовал.
Мария Кирилловна резко выпрямилась. Бледное, безжизненное лицо ее порозовело от возмущения.
— Мне не нравится твой сарказм, Ванечка. И тон, которым ты говоришь об отце. Не забывай, что твой отец — академик и все мы бесконечно уважаем его и гордимся им.
Ваня усмехнулся. Улыбка получилась кривой и жалкой.
— Не надо, тетя Маша. Успокойся. Мы говорим с тобой о разных вещах. Я тоже горжусь отцом… Просто я говорил не о нем, а о себе.
Вошел Борис Иванович. Услышав его тяжелые шаги за спиной, Ваня отодвинул тарелку с мясом и небрежно вытащил из кармана пачку сигарет. Но закурить все же не решился.
— Ладно, — хрипло сказал Борис Иванович, — на тебя, понимаешь, действительно израсходовано слишком много слов. Георгий прав, хватит захребетничать. Не хотел работать головой, поработай руками.