Сергей вошел в тесную кабину лифта и, не дожидаясь брата и бабушки, нажал клавишу шестого этажа. Кабина затряслась, заскрипела и медленно поползла вверх. Сергей припер спиной шаткие дверцы и мрачно уставился в узкое темное зеркало на задней стене кабины. «Ничего себе видок, — думал он, — морда ящиком и мысли нехорошие». А с чего, собственно, им хорошими-то быть?

На третьем этаже за приоткрытой дверью гремела музыка и кто-то пел уверенным басом: «Люди гибнут за-а-а металл, за-а металл…» «Это, может, раньше гибли за металл, — подумал Сергей, — а теперь гибнут за макулатуру», — и стиснул зубы, чтобы не застонать вслух, до того ему было тошно.

На узком подоконнике лестничного окна полусидел, упираясь в раму спиной, Борис Иванович Белосельский. Колени его, как пледом, укрывал лист розовой миллиметровки, исчерченный красными и синими геометрическими фигурами. Рядом с Белосельским стоял, прислоненный к двери Сережкиной квартиры, потертый черный портфель, из которого выпирали журналы и трубки чертежей.

— Здравствуйте, Борис Иванович.

Белосельский, не отвечая, протянул руку, поводил пальцами, будто искал что-то, и, не найдя, чертыхнулся и полез во внутренний карман пиджака.

— Я занят, — буркнул он, не поднимая головы.

Это было видно сразу, без слов.

— Борис Иванович, я только открою дверь, — робко попросил он.

Белосельский поднял голову, взглянул на досадную помеху отсутствующими глазами и покраснел, как мальчишка. На широком носу выступили капельки испарины.

— Извини, Сергей, зарапортовался совсем, — сворачивая поспешно чертеж, виновато сказал он, — понимаешь, незадача какая: ключ посеял. Вырвался сегодня пораньше, хотел поработать… и вот камуфляж какой…

— А разве Марии Кирилловны нет дома?

— Она в это время отдыхает. Режим. Я ведь обычно после восьми прихожу.

Интересно: от чего это она отдыхает? Детей нет, нигде не работает. Даже продукты им из стола заказов привозят…

— Подумаешь, режим, — сказал Сергей, — что же вы, так и будете сидеть?

— Так и буду, — сказал Борис Иванович, — а что?

Сергей замялся, не решаясь сказать то, что подумал. Со взрослыми никогда не знаешь, как поступить. Сами требуют: говори, что думаешь. А скажешь — сразу обижаются, обзывают бестактным. Словно быть тактичным — это думать одно, а говорить другое, то, что от тебя хотят услышать. И не удержался:

— Вы ее боитесь?

Борис Иванович сначала даже не понял, а когда до него дошло, удивленно хмыкнул и сказал серьезно:

— Уважаю. Улавливаешь разницу? Ну, что Мария Кирилловна могла бы со мною сделать? Не убила бы, а?

Сергей пожал плечами. Естественно. Разве за такие вещи убивают?

— Борис Иванович, к вам гости утром приехали. Парень и женщина…

— Что же ты сразу не сказал! — всполошился Борис Иванович. Вскочил и стал запихивать в портфель чертеж, но миллиметровка сложилась толстым пакетом и не лезла. Борис Иванович, чертыхаясь, сунул чертеж за пазуху и с расстегнутым портфелем ринулся через площадку, к своей квартире. Несколько тонких глянцевитых журналов на английском языке выскользнули и упали на пол. Сергей поднял их и подошел к соседу.

На звонок открыла Мария Кирилловна. Худенькая, как подросток, в черных узких брюках, в черном свитере, поверх которого свисала тонкая серебряная цепь с круглой бляхой из красновато-коричневой яшмы. Узкое лицо Марии Кирилловны было неестественно-белым, а губы ярко накрашены.

— Борька! — высоким нервным голосом воскликнула она, не дав мужу переступить порог квартиры. — Где ты пропадал? Я целый день тебе названиваю!

— Видишь, Машенька, какой камуфляж… я с утра пропадал в инструментальном, потом в БРИЗе, — точно оправдываясь, сказал Борис Иванович и погладил жену по голове. — Как ты себя чувствуешь? Отдыхала?

У Марии Кирилловны задрожали губы. «Неужели плакать станет?» — испугался Сергей.

— Ах, какое это сейчас имеет значение? И что вообще в этой жизни имеет значение?

Глаза ее слепо заскользили по стенам прихожей, оклеенной пупырчатыми кремовыми обоями, по беленому потолку, ни на чем не задерживаясь. Так же, как по стенам, она скользнула взглядом по Сережкиному лицу, потом еще раз…

— Господи, это же Сережа! — воскликнула она вдруг удивленно и радостно, будто вернулась издалека. — Что же ты стоишь? Давай сюда журналы. Борька, это твои? Я очень, очень рада, мальчик, что наконец собрался меня навестить. Катюша! Ванечка! Борька пришел!

Борис Иванович повернулся к Сергею. На широком лице его все еще жило виноватое выражение. Вытащив носовой платок, он с видимым облегчением вытер лоб и лысую розовую голову.

— Я пойду? — нерешительно спросил Сергей.

— Ни в коем случае. Ты же не хочешь огорчить Марию Кирилловну? — сказал Борис Иванович и загрохотал на всю квартиру: — Эй, москвичи, где вы прячетесь, бисовы родичи? Целоваться стройсь!

В прихожую, как по команде, выбежали давешняя женщина — туфли, костюм, глаза — все у нее было голубое, и даже черные, стриженные под мальчишку волосы отливали голубым — и светлый парень без пиджака, без галстука, в шелковой рубахе с распахнутым воротником. Увидев Сергея, парень подмигнул:

— Привет учащимся неполной средней школы!

Сергей хотел ответить ему в том же непринужденном тоне: мол, а сам-то кто? Но Борис Иванович заграбастал женщину и парня и стал тискать их, радостно похохатывая.

— Борька, ты все такой же!.. Ну, пусти же, медведь, у меня все кости трещат! — радостно кричала голубая, пытаясь вырваться из объятий. — На тебя годы не действуют, все такой же молодой и здоровый!

— Врешь, сестричка! Врешь, Катеринка, и, наверное, не без умысла. Цену твоим комплиментам с детства знаем!

— На этот раз совершенно бескорыстно, — смеясь, сказала Катерина, поправляя смятый жакет.

— А ты, Иван, вырос, бродяга! Совсем мужик! Как там мой ученый братишка? Здоров?

Ваня замешкался, кинул быстрый взгляд на Катерину и ответил сдержанно:

— Спасибо, дядя Боря, папа здоров.

Борис Иванович не заметил ни сдержанности ответа, ни секундного замешательства племянника. Он смотрел на жену, и было видно, как счастлив он тем, что она оживлена и улыбается.

— Сереженька, проходи в комнату. Ты еще не был у нас? — спросила Мария Кирилловна. — Что пишут родители? Скоро собираются быть дома?

— Да, да, — подхватил Борис Иванович оживленно, — Иван, знакомься: это наш сосед Сергей Димитриев. Прошу не обижать, у него отец в командировке. Маша, Катеринка, давайте все, что в печи, на стол. Я сейчас, только переоденусь.

Он скрылся в спальне, а Мария Кирилловна и Катерина заторопились на кухню, откуда шел бодрящий запах жареного мяса с чесноком.

Ваня провел Сергея в комнату и усадил на диван. Сергей смущенно сел на край, спрятав по привычке ладони в коленях. Он все еще не мог решить, правильно ли поступил, поддавшись на уговоры остаться. В семье Димитриевых было железное правило: «Бывай в доме только у тех, кто бывает у тебя». Борис Иванович бывал у них, но приходил к отцу, а не в семью, и по делу. «Ладно, побуду немного, — решил Сергей, — не сам же напросился…»

Ваня сел напротив в низкое кресло и непринужденно закинул ногу на ногу.

— Как происходит жизнь в колыбели? — посмеиваясь над Сережкиным смущением, спросил он. — Растете? Догоняете нас?

Сергею начинал нравиться этот красивый насмешливый парень, и он почувствовал себя еще более стесненно оттого, что боялся тёперь ненароком ляпнуть что-нибудь не то. С ним это не раз случалось, особенно когда хотелось блеснуть юмором.

— Долго ли?

— Умница, — сказал Ваня и подмигнул, — шестьсот кэмэ в наш век не расстояние. Пятьдесят минут на реактивном.

Сергей оживился.

— Это что! Во Франции поезд пустили — триста пятьдесят кэмэ в час, слыхал?

— Так то во Франции…

Сергей видел, что Ваня поддразнивает его, и это тоже почему-то было приятно. Значит, на равных.

— Ну и что же, — весело сказал он. — Земля-то круглая!

— Ух ты! — восхищенно сказал Ваня. — Умница! Широко мыслишь!

Сергей польщенно улыбнулся.

— Я-то что… Вот ты бы со Славкой и с Федором поговорил — это да!

— Кто это?

— Славка? Братишка мой. Старший.

— Он в школе учится или уже…

— Не-ет. Учился до этого года, а сейчас они с Федором в ПТУ пошли, на слесарей.

— Вот как? — протянул Ваня удивленно. — И за что же их так, сердешных?

Ирония, проскользнувшая в Ванином голосе, неприятно задела Сергея. Он насупился и сказал с вызовом:

— А он, между прочим, сам пошел. Славка не из тех, кого можно заставить. Если хочешь знать, то Славка в любой институт мог поступить хоть сейчас, хоть у него восемь классов всего. Славка, если захочет, все может. И Федор тоже. Они…

Ваня шутливо поднял руки.

— Сдаюсь, сдаюсь! Ну, что ты, право, аки тигра лютая? Я же не знал… А ты молодец! Завидую.

— Кому?

— Брату твоему.

В эту минуту Сергей простил брату все прошлые и будущие обиды. Он уселся поудобнее и оглядел комнату, уставленную темной мебелью. Она резко выделялась на фоне стен, покрытых оранжевой клеевой краской. От сочетания темного дерева и оранжевых стен комната казалась перенесенной в Ленинград из древности, чуть ли не из прошлого столетия.

На стенах голубели акварели старинных парусников. В углу, возле книжного шкафа, высился громадный глобус на высокой, инкрустированной перламутром подставке. Таких больших глобусов Сергею еще не случалось видеть. Вообще вся комната выглядела так, точно жил здесь не инженер, а морской бродяга: бородатый, в тельняшке, с пеньковой трубкой в зубах — Пенкроф или капитан Гаттерас. И только одна вещь вырывалась из стиля.

Напротив дивана, где сидел Сергей, висела большая картина, написанная современными крупными мазками. На картине, раздвинув цветущие ветки шиповника, смеялась, подставив румяное лицо солнцу, беленькая девушка в красном сарафане. Под картиной на круглом столике стояла хрустальная ваза с тремя хризантемами.

Девушка выглядывала из кустов счастливым солнечным зайчиком и звала к себе странно знакомыми глазами.

— Кто это? — спросил он.

Ваня оглянулся.

— Леночка. Дочка дяди Бори.

Сергей удивился.

— Разве у них есть дети? А где она?

Ваня посмотрел на дверь, за которой слышался веселый голос Катерины, наклонился к Сергею и тихо сказал:

— Погибла. Два года назад… Проходила студенческую практику на заводе, а там случился взрыв… Тетя Маша преподавала географию, а после этого не смогла работать в школе. С мальчишками еще кое-как, а девочек увидит — начинает плакать и заговариваться…

«Вот оно что…» — подумал Сергей и вдруг ясно, точно видел все это наяву, представил, как Мария Кирилловна сидит в этой комнате возле портрета одна, день за днем, год за годом… Борис Иванович на работе, с людьми, а она как тот солдат, который просидел двадцать лет, охраняя подземный склад. Наверху шла жизнь, рождались и умирали люди. Сеяли, строили, находили и теряли, а он все сидел и сидел в подземелье…

В комнату, шумно отдуваясь, вошел Борис Иванович с красным после душа лицом, в зеленом стеганом шлафроке, перепоясанный витым шнуром с большими кистями.

— Что вы, братцы, приуныли? — бодро пропел он. — Раздвигайте столы, а я на кухню, там требуется грубая мужская сила. Серега, ты еще живой? Нашему Ивану палец в рот не клади…

Ваня засмеялся.

— Дядя Боря, что за странная рекомендация?

— Ну, извини… Кстати, как твои успехи в школе? Ты в девятом сейчас?

Улыбка на Ванином лице потухла. Он покраснел и отвел глаза.

— Поговорим об этом после…

— Что-нибудь не так? — удивленно и добродушно спросил Борис Иванович, уверенный вполне, что ничего дурного с его племянником быть не может, тем более в такой день, когда в доме впервые за долгое время собрались люди.

— Дядя Боря, я же просил… — Ваня рывком поднялся с кресла и вышел из комнаты.

Борис Иванович огорошенно посмотрел на притихшего Сергея, словно ждал разъяснений именно от него.

— Н-да-а… — наконец промямлил он. — Трудно с вашим поколением… Все у вас не просто, все с вывертами…

Сергей промолчал. Конечно, не просто. Взять хотя бы его дела в школе — хуже не придумаешь.

Борис Иванович постоял еще немного, потирая ладонью лысину и вздыхая, и пошел на кухню, шаркая по-стариковски тапочками. Сергей подумал, что теперь самое время смыться по-английски.

На площадке возле лифта, навалившись локтями на перила, стоял Ваня и смотрел вниз, в шахту между темными лестничными пролетами.

Сергей постоял в нерешительности. Ему хотелось попасть наконец домой и в то же время неудобно было оставлять Ваню одного. Получалось, что он как бы бросает человека в беде, да еще в чужом для него городе.

Он вздохнул и сказал на всякий случай бабушкино любимое утешение, которое она называла «безразмерным» за его пригодность к любым поворотам жизни.

— Пройдет…

Ваня обернулся.

— По рецепту Соломона?

— Нет. По рецепту моей бабушки.

— A-а… У Соломона, говорят, было кольцо с надписью: «И это пройдет». — Он нахмурился, сжал кулак и с каким-то отчаянием стукнул по перилам. — Ладно, еще не вечер…

— Ты о чем? — удивленно спросил Сергей.

Ваня обмяк и криво усмехнулся.

— О жизни, друг Серега. О жизни и о себе.