Марина Павловна шла насупясь и ни разу не взглянула на поникшего Сергея. Он плелся рядом, то отставая, то забегая вперед, стараясь поймать бабушкин взгляд. Но она упорно отводила глаза в сторону, спрятав их за круглыми очками.
Обычно Марина Павловна обходилась без очков. Даже читала, держа книгу в вытянутой руке и откинув голову, очки в это время покоились в волосах надо лбом. Но стоило Марину Павловну чем-нибудь обидеть, как она надевала очки, замолкала и сразу становилась отчужденной и недоступной. Словно вместе с очками надевала броню от обид.
На углу, возле трамвайной остановки, Сергей с тоской посмотрел на стеклянные двери домовой кухни. Бабушка частенько встречала его после школы, и они дружно шли в «Лентяйку», как в обиходе называлась домовая кухня, полакомиться свежими пирожными. Здесь пирожные были, на взгляд Сергея, вкуснее, чем в «Севере», куда они ходили всей семьей праздновать окончание Славкой и Федором восьмилетки.
Это было в июне. Отец с матерью приезжали тогда в отпуск из Индии. В доме у них было в то время людно и шумно. Бабушка ворчала: «Как на вокзале», а сама радовалась множеству интересных людей. По ночам Сергей просыпался от взрывов хохота в большой комнате. А когда гости расходились, Сергей с завистью прислушивался к таинственно-волшебным словам, которыми обменивались родители, тренируясь в хинди по самоучителю.
И тогда, в «Севере», отец веселился вовсю. Так только он один может: объединить вокруг себя самых незнакомых людей и заставить их веселиться, как маленьких. Мать сначала смущалась, когда отец на все кафе начал рассказывать забавные истории, которые приключились с ним в Таджикистане. А потом хохотала до слез. Даже молчаливая, строгая Анисья Савельевна смеялась, а уж ее-то рассмешить, кроме отца, никому не удавалось. За соседними столиками вначале удивленно оборачивались, пожимали плечами. Потом начали улыбаться. А потом даже уходить не хотели, просили отца: «Еще, пожалуйста!» А один пожилой бородач подсел к их столику и заявил, что такого компанейского человека, как Серегин отец, он в жизни не встречал. Видно, не очень-то везло ему в жизни на людей.
Славке хорошо, на отца похож. Такие же светлые волосы, зеленые глаза под широкими веками. Брови высокие, темные, а рот смешливый, со вздернутыми уголками. Из-за этих уголков, даже когда они сердятся, кажется, что улыбаются исподтишка. Да и характером Славка вылитый отец. А вот Сергей похож на мать. У матери такие же конопушки на носу, волосы черные, жесткие, а глаза сине-серые. Бабушка считает: если на мать похож — счастливый. Ничего себе счастливый… дальше некуда!
Сергей взглянул на замкнутое лицо бабушки и затосковал. С раннего детства не переносил бабушкино молчание, страдал от него глубже, чем от иронических разносов отца. Маленьким он отчаянно ревел, когда бабушка замолкала. А сейчас что делать?.. И просить прощения бессмысленно. Бабушка не признает сцен раскаяния. «Если ты понял, — говорит она, — постарайся не повторяться. А не понял, так не унижай себя и других пустыми словами».
Единственное средство, выводящее бабушку из молчания, — это юмор. Сергей лихорадочно рылся в памяти, надеясь извлечь хоть что-нибудь, что бы бабушка оценила, но ничего сносного вспомнить не мог.
— Ба, — сказал он, отчаявшись, — я прочел в «Науке и жизни»: ученые со всего мира бьют тревогу… В морских портах бешеное количество крыс развелось, и никакие яды их не берут, представляешь?
Бабушка молчала, и было не понятно, слышала ли она вообще Сережкины слова.
— Ба, ну что ты молчишь? Тебя это не интересует? — спросил он, забежав вперед.
— Меня интересуют не портовые крысы, а странное поведение моего младшего внука, — сухо сказала бабушка.
Сергей сник. Как ни старался он отдалить минуту объяснения, увести разговор в сторону, минута эта все-таки наступила. И именно сейчас, когда в бабушке не успел остыть гнев, вызванный беседой с директоршей. Уж лучше бы молчал и не лез со своим юмором…
— Значит, государству все равно, — все так же сухо продолжала бабушка, — один человек работает, другой присваивает себе его труд, а государству все равно?
— О чем ты? — удивился Сергей.
— Как о чем? — в свою очередь, удивилась бабушка. — Я повторяю ценную мысль, которой ты так щедро, не смущаясь, поделился с директрисой.
И Сергей вспомнил. Он действительно нес какую-то ахинею директрисе после столкновения с Ефимом. Сейчас даже и не вспомнить, что он там наговорил.
— Ба, — понуро спросил он, — ты меня хорошо знаешь?
— До сегодняшнего дня я была в этом уверена.
— Я очень плохой человек?
Марина Павловна остановилась, приподняла очки двумя пальцами и внимательно из-под очков посмотрела на Сергея. За последний год он перерос ее почти на голову.
— Не очень. А что?
— Если… если тебе сказали про меня плохое, ты вот так… сразу и поверила?
— За последние два часа я не слышала о тебе от директора ни одного хорошего слова. Уверена, что здесь какое-то недоразумение.
Сергей облегченно перевел дыхание, точно все время боялся услышать другой ответ. И тут же устыдился. Как он мог сомневаться — это же бабушка!
— А она сразу поверила…
Он сказал это самому себе, своим мыслям, но Марина Павловна услышала.
— Если ты имеешь в виду вашу директрису, то, во-первых, она не знает тебя так, как знаю я, а во-вторых, в твоем возрасте, Сергей, пора бы уже осознать силу слова. Кулак не аргумент.
— Это смотря для кого, — с горечью возразил Сергей, радуясь в глубине души, что бабушка неверно истолковала его слова.
Димитриевы жили в угловой квартире на шестом этаже громадного дома, выстроенного в конце прошлого века компанией Нобель. Сергею нравился их дом. Он высился в конце улицы, почти на берегу Малой Невки, возле Крестовского моста. Этакая могучая четырехугольная крепость, разделенная внутри флигелем на два двора.
Четыре длинные арки-тоннеля прошивали массив насквозь, и машины проезжали под домами, как по переулкам. Парадная сторона крепости, разукрашенная по фасаду орнаментом из голубой и бордовой керамики, выходила на узкую шумную улицу, мощенную еще по старинке, диабазом. А окна их квартиры смотрели на пустырь, за которым до самого горизонта тянулись красные корпуса заводов, заводиков и яростно зимой и летом дымили трубы.
Во всяком случае перед нашими окнами не стены других домов, а индустриальный пейзаж, — говорила бабушка, ежедневно смывая с подоконников жирную копоть.
В первом дворе Сергея ждал Вадим. Рядом с ним стоял толстый туповатый девятиклассник Емельянов, или, как его звали во дворе, Меля. Он был самым добродушным парнем во всем доме. Ребята его возраста давно упорхнули со двора в свою взрослую жизнь, а Меля все таскался за пятиклассниками. Чинил им велосипеды, точил коньки, собирал микро-моторчики для поделок и, если кто-нибудь из них просил «дать по лбу» очередному обидчику, охотно давал, не спрашивая за что. Человек просит — надо ему помочь. Сегодня Ваське за Петьку, завтра Петьке за Ваську — сами разберутся.
Ефимов и Меля стояли возле круглого решетчатого заборчика в центре двора. Забор огораживал от машин и жильцов две кривые березки, несколько чахлых кустов сирени и голую клумбу, на которой, несмотря на хлопоты дворников, даже летом ничего не росло. Оба двора были глубокими, как колодцы, и в них не попадало солнце.
Марина Павловна рядом с недругом не входила в планы Вадика. Он несколько растерялся, но все же толкнул Мелю под локоть, а сам с независимым видом отошел в сторону.
Меля шагнул к Сергею. Большой, неуклюжий, в широком, длинном, как балахон, коричневом пальто и круглой черной кепочке с пуговкой. Лоснящиеся щеки Мели почти слились с веками, оставив для серых простодушных глаз маленькие щелки.
— Здравствуйте, Марина Павловна, — смущаясь и краснея, пробормотал Меля. — Серега, отойдем, а? Поговорить надо…
Сергей оглянулся. Вадим пристально смотрел на него сквозь просвет между чугунными прутьями решетки.
— Ба, ты иди, я сейчас…
Марина Павловна испытующе посмотрела сначала на красного потного Мелю, а затем на притаившегося за забором Вадима.
— Понятно, джентльмены. Наемные силы в действии?
— Да нет… — еще более смущаясь, пробормотал Меля. — Дело тут одно… Поговорить бы надо.
— Ба, ну ты иди. Я сейчас, — с досадой повторил Сергей.
Ну, как она не понимает?! Не хватало еще, чтобы Меля и Вадька решили, что он прячется за бабушкину спину. Мелю приволок, трус несчастный!
— Ага! Вот вы где! — раздался за спиной Сергея веселый голос брата. — Я пришел голодный, как солдат на губе, а в доме пусто… Эт-то как же понимать?!
Славка покрутил над головой авоськой, набитой хлебом, батонами и бубликами.
— Видали? Пришлось самому идти!
— О господи! — испуганно воскликнула Марина Павловна. — Здоровьичко-то не подорвали, ноженьки не истоптали?
— Побойся бога, ба! — запротестовал Славка. — Сегодня же Серый дежурит по дому.
— А вчера? — спросил Сергей.
— Ну, когда это было, когда-а? — пропел Славка и подергал брата за ухо. — Кто старое помянет — тому глаз вон или два! Правда, Меля? Как поживаешь, дорогой товарищ Емельянов? Как успехи в области народного образования?
— Да ладно тебе, — невольно отступая, пробормотал Меля и оглянулся на Вадима.
Дело приняло неожиданный оборот, и Меля не мог решить, как же ему теперь быть: помогать Ефимову, которого он не очень-то и любил, или убираться подобру-поздорову от языкастого Славки Димитриева, своего бывшего одноклассника?
А Славка не унимался:
— Грызешь гранит науки? Усвоил наконец разницу между винчестером и Манчестером?
— Усвоил…
— Молоток! В институт небось решил податься?
Меля потупился.
— Ага. Мать хочет. Только вот… конкурса боюсь.
— А ты не дрейфь, — подбодрил его Славка, — и не таких долбаков, как ты, протаскивают. Так что жми, Меля, твоя неделя!
— Вячеслав! — сказала Марина Павловна.
Меля достал из внутреннего кармана пальто носовой платок и вытер лоб. Вид у него стал совершенно потерянный.
Сергей смотрел на Мелю с жалостью. Вот уж действительно: сила есть, ума не надо. Хотя, с точки зрения Сергея, Меля был и не такой уж никчемный, каким его считали ребята. Пусть бы кто-нибудь из женщин попробовал испечь такие пироги или ватрушки, какие печет Меля. Пальчики съешь!
Однажды Сергей, придя к Меле, застал его на кухне. Меля смутился, начал лепетать что-то: мол, мать попросила приглядеть, — а когда понял, что Сергей не смеется над ним, а с удовольствием лопает один пирожок за другим, да еще похваливает, обрадовался и чуть не закормил до смерти.
На кухне Меля совсем другой человек, даже не узнаешь в нем всегдашнего увальня и недотепу. В фартуке, с засученными рукавами, веселый, даже быстрый. У него на плите не сгорит и не выкипит. Только мать Мели и слышать ничего не хочет о поварской школе. И что здесь такого стыдного, если у родителей-врачей сын получится повар? А Меля, бедный, переживает… Нет, он не такой уж глупый, он просто выбитый из колеи, что ли…
— Ты, Славка, совсем уже, — недовольно сказал Сергей.
Славка расстроенно поморщился. Действительно, нашел над кем упражняться в остроумии… Он шагнул к Меле и шутливо тряхнул его за широкие плечи.
— Ладно, старик, не бери в голову. Конкурс — ерунда, выдержишь.
— Да я что, я ничего, — обрадованно сказал Меля, — мне все это и самому до лампочки. Это мать хочет.
— Меля, не слушай его!
Ефимов потерял терпение, ожидая, пока кончатся светские разговоры и Меля начнет бить Сергея.
— Он тебя оскорбляет, а ты рот раскрыл! Да он от зависти, что самого из школы в ПТУ выперли!
Сергей буквально перелетел через двор и снова изо всей силы трахнул Вадика портфелем по спине.
— Опять за свое, да? Мало тебе было?
Ефимов бросился бежать, выкрикивая на ходу:
— Все на одного, да? Я тебе это припомню, жени…
Последнее слово докричать он не успел. Сергей догнал его и подставил ногу. Вадим с размаху грохнулся на землю. Тяжело дыша, Сергей наклонился к нему.
— Последний раз предупреждаю, Ефим. Услышу еще раз — пожалеешь!
Первым опомнился Славка.
— Какая муха тебя укусила? — спросил он, подбегая.
— Цеце, — угрюмо ответил Сергей и отвернулся.
Бабушка дрожащими руками поправила берет и вздернула подбородок. В семье это движение Марины Павловны называлось разрывом дипломатических отношений.
— Боюсь, Сергей, что ты потеряешь мое уважение, — сердито произнесла она.
Славка поднял Ефимова, отряхнул ему курточку.
— Не хнычь, противно смотреть.
Ефимов вырвался из его рук, отбежал и закричал, размазывая по щекам слезы:
— Можешь не смотреть! Одна шайка! Ну, теперь погоди, Сереженька, теперь тебе мало не будет! Вместе с твоим братцем!
Славка непринужденно помахал ему рукой.
— Мерси, родимый, зайдешь в субботу!
Сергей стоял нахохлившись и смотрел себе под ноги, не обращая внимания на выкрики Ефимова. «А бабушка еще говорит: слова… — горестно размышлял он. — Где же их взять, эти слова, чтоб до такого типа, как Ефим, дошли? Где?»
Славка подошел и обнял Сергея.
— Братец, за что ты его?
— За подлость.
— Помочь?
— Спасибо. Я сам.
— Смотри, если что, я готов.
— Ладно.
Сергей высвободился и медленно побрел домой. Славка с беспокойством смотрел ему вслед.