Скверик зеленел напротив школы. Собственно, и не скверик даже, а зажатые домами несколько деревьев да серый цементный фонтан граммофоном. Маруся сидела на низкой лавочке под старым, наполовину засохшим кленом. Здесь царила вечная тень, и Маруся спрятала руки в карманы клетчатой курточки с капюшоном, отороченным белым мехом. На коленях у нее лежал свернутый полиэтиленовый мешок.
Увидев Сергея, Маруся встала.
— Димитриев, я жду, жду, замерзла вся, а тебя все нет… Договорились же. Я уже думала, что ты не хозяин своему слову. Все ребята уже разошлись, только мы с тобой отстаем.
«Мы с тобой!» Сергей просто ошалел от радости. А он-то, дурак, развел кисель…
— Нарыкова, спорим, тебе не допрыгнуть до этой ветки?!
— До какой?
Сергей показал на толстую ветку, простершуюся высоко над дорожкой. Ребята иногда устраивали здесь турниры, и Сергею еще никогда не удавалось допрыгнуть. Но это было раньше, а сейчас он чувствовал: будь ветка в два раза выше, он непременно допрыгнет до нее.
— Ты с ума сошел. Высоко! — испуганно сказала Маруся.
Сергей швырнул портфель на землю, разбежался, взлетел над землей и повис на ветке, раскачиваясь как обезьяна.
— Ага! — торжествуя, закричал он. — А ты не верила!
Сквозь листву он видел запрокинутое к нему, восхищенное лицо Маруси и готов был висеть на этой ветке до конца жизни.
Смеялся город. Веселилась улица. Звенели смехом трамваи. Прохожие плыли над землей. И все вокруг было расцвечено яркими красками. Даже тусклые лестницы в домах, где уныло пахло кошками и кислой капустой, превратились в сказочные лабиринты.
— Давай теперь я понесу.
Сергей забрал у Маруси портфель и мешок из полиэтилена. Случайно оглянувшись, он увидел, как из школы вышел Вальтер и остановился на углу, озираясь. Наверное, искал его. Сергей хотел было крикнуть, позвать Вальку с собой, но Маруся приложила палец к губам и таинственно прошептала:
— Тс-с… Смотрит…
Возле подворотни притаилась урна: два красных шарика на железной ножке. Стояла и холодно присматривалась к улице.
— Как будто марсианин спрятался под землю, а глаза выставил. Похоже, правда?
— Ага, — сказал Сергей, — притворился урной, а сам наблюдает за нами… А ты Брэдбери читала? Рэя Брэдбери?
— Читала.
— А Стругацких?
— И Стругацких читала.
Сергей остановился пораженный.
— Брось… Разве девчонки серьезные книги читают?
Маруся тоже остановилась.
— По-твоему, выходит, девчонки не люди, да?
— Почему? Люди. Только я думал, что девчонки все больше про любовь читают.
— Ну, конечно, — обиженно перебила его Маруся, — кому это интересно — про любовь… Я, например, терпеть не могу про любовь.
Сергей засмеялся.
— А вот и неправда! Я сам видел, как ты Бальзака читала!
Маруся покраснела, будто ее уличили в чем-то нехорошем.
— Ну, конечно… много ты понимаешь! Бальзак — великий французский писатель, а ты…
— Кто? Бальзак? Бальзак — женский писатель, если ты хочешь знать! Вот Дюма — это сила! Это, я понимаю, великий писатель!
Маруся открыла рот, хотела что-то сказать и ничего не сказала. Только тряхнула в негодовании головой. Каштановая прядь выбилась из прически и упала ей на лицо. Маруся сердито подула на нее, прядь вздыбилась, затрепетала и снова прикрыла глаз и щеку. Тогда Маруся резко сунула волосы под капюшон, повернулась и пошла вперед.
Сергей удивленно смотрел на обиженную спину Маруси. Он не понимал, что случилось. Разве человек не имеет права на свое мнение? Вот и заводи после этого с девчонками серьезные разговоры…
Сергей догнал Марусю и осторожно тронул ее за рукав.
— Нарыкова, чего ты, в самом деле? Брось…
Маруся отдернула руку. Всем своим видом она показывала, что больше не желает иметь с ним ничего общего.
— В зоопарк привезли больших крокодилов, — грустно сказал Сергей, — а для крокодильчат места не хватило. Теперь они стоят в очереди в кассу за билетами…
Маруся остановилась. Губы ее изумленно дрогнули.
— Зачем им билеты?
— На родителей посмотреть. Денег у них нет, а крокодиловым слезам никто не хочет верить.
— Димитриев, — смеясь, сказала Маруся, — ты невозможный человек! Я и не знала, что ты такой… такой выдумщик!
— Я не выдумщик, — сказал Сергей печально, — я человек, набитый обрывками информации, как справочник туриста. Так говорит моя бабушка. А она всегда знает, что говорит.
— Да? А что она еще говорит?
— Много чего. Например, что прогресс двигают женщины.
— Почему?
— Потому, что у мужчин для такой долгой работы не хватило бы терпения.
Ссора была забыта.
Они вошли в парадные двери старинного дома. Здесь было полутемно и пахло лежалыми яблоками. Большие овальные окна лестничных площадок были застеклены разноцветными стеклами и с трудом пропускали свет.
— Вот бы нам набрать здесь сразу мешок макулатуры, — мечтательно сказала Маруся, — а то есть такие лестницы, что и заходить не хочется.
Сергей кивнул. Он уже не слышал, что говорила Маруся. В голове у него все быстрее и быстрее раскручивались слова, обретая странный, неожиданный смысл. И от этой словесной карусели поднялось в его душе счастливое волнение. Он взбежал на несколько ступенек вверх и повернулся к Марусе.
— Может, сто, а может, и тысячу лет назад, — таинственным голосом начал он, — далеко-далеко в незнакомой стране жил да был Мак у горы Латур. Был он весь с головы до ног сделан из старой бумаги: голова — из книг, колпак — из разноцветных глянцевых обложек, а борода — из старых пыльных газет… И гора Латур тоже была бумажной. А раз Мак был из бумаги, то люди думали, что у него и душа бумажная, и не дали ему никакой фамилии. Звали его просто: Мак у Латура. Наверное, тысячу лет сидел Мак у своей горы. Люди считали, что всю старую бумагу нужно выбрасывать, и с каждым веком все выше росла гора из забытых новостей, сказок, легенд… И только самые умные люди приходили в гости к Маку. Он вынимал из горы какую-нибудь очень старинную бумагу и читал ее людям. Люди приходили к нему скучные, а уходили веселые и сразу начинали совершать подвиги… Но однажды неизвестный Обжора бросил в Мака огонь. И на том месте, где был Мак и стояла гора Латур, вспыхнул большой костер. Обжора стоял и радовался, что теперь прошлое исчезнет и не будет мешать ему жрать спокойно… И вот тогда умные люди, которые хотели совершать подвиги, договорились обойти всю землю и собрать нового Мака и сказочную гору Латур. Но для этого нужна старая бумага…
Сергей замолчал и со страхом взглянул на Марусю: если засмеется — все пропало…
Маруся смотрела на него, приоткрыв рот.
— Это ты сам придумал? Вот прямо сейчас?
Сергей перевел дыхание и сказал дурашливо:
— А чего… Мы всё могём!
Маруся покачала головой.
— Счастливый… Я бы так не смогла. Я тоже очень люблю сказки, только мама не разрешала мне их читать. Она говорила, что сказки — это дурман.
— Как это — дурман?
— Ну, она говорит, что в сказках все легко и просто, а в жизни все трудно и сложно, и поэтому нельзя забивать детям головы ерундой, понимаешь?
— Нет, — честно сказал Сергей, — не понимаю. Дурман? А бабушка говорит, что сказки — душа народа…
Маруся сморщила лоб и пощелкала пальцами, подыскивая слова.
— Ну, как тебе объяснить… В общем, если читать детям сказки, они вместо того чтобы трудиться, будут надеяться на чудо и искать в жизни то, чего на самом деле нет.
Сергей ошеломленно уставился на Марусю.
— Погоди, Нарыкова. Значит, по-твоему…
— Это не по-моему, это мама так считает.
— Ладно, пусть не по-твоему. Если так, значит, и художники ни к чему? И писатели?
— А вот и нет. Художники изображают то, что есть.
— Привет! Люди же не слепые, они и сами видят то, что есть. Тогда бы одних фотографов хватило.
Маруся прислонилась к стене и стала медленно накручивать длинную прядь на палец. Лицо ее было серьезным и опечаленным. Сергею вдруг представилась ее мать: белая, длинная, точно изразцовая голландская печка. Она стояла рядом с Марусей и говорила однотонно: «Не смей читать сказки…» И в комнате у них холодно и серо. И даже кошки нет…
От этих мыслей ему стало не по себе. Волшебство исчезло.
— Зачем же ты тогда фантастику читаешь?
— Интересно. — Маруся оживилась. — Знаешь, хочется узнать новое и как будет потом, после нас. Ну, и вообще, мысли всякие приходят в голову.
— Ага, мысли приходят! — обрадовался Сергей. — А говоришь — ерунда! — Он подбросил портфель, поймал его и съехал по перилам вниз к лифту.
— Пошли, Нарыкова, по квартирам, а то ребята нас не дождутся.
Но оказалось, что в этом старинном доме жили на редкость хозяйственные люди. Они хранили старую бумагу как память и предпочитали сказке быль. Обойдя весь дом, ребята собрали всего несколько журналов и кипу пыльных газет.
— Димитриев, — жалобно сказала Маруся, — мы еще не набрали ничего, а я ужасно устала.
— Иди в скверик и подожди меня, — сказал Сергей, — я сейчас по-быстрому обойду следующий дом. Чего-нибудь да соберу.
— Ну, конечно, как это я брошу тебя одного?
— Иди, иди, — сурово сказал Сергей, чувствуя себя настоящим мужчиной.
Маруся покорно улыбнулась и побежала в скверик. Сергей вихрем пронесся по парадным и черным лестницам следующего дома, сложил небогатую добычу в мешок и вприпрыжку побежал к Марусе.
Все-таки хорошо жить на свете! И даже школа хорошее дело, если вдуматься. Но вдумываться Сергею не хотелось, слишком легко было у него сегодня на душе. И еще — жили вокруг разные слова. Ко всем людям они поворачивались только одним боком, а Сергею казалось, что он видит их совсем по-другому, изнутри. И цветными.
Сзади Сергея какая-то женщина крикнула кому-то: «Здравствуйте!» Сергей замедлил бег. Сколько раз он слышал это слово и не замечал, какое оно теплое, янтарное. «Здравствуйте» значит «живите долго». А то выдумали: «Привет!» Что такое «привет»? С приветом! От этого ни тепло ни холодно. А вот сказать человеку «здравствуй», то есть «живи тысячу лет и будь всегда здоров», — это да! Говорят, есть племя, которое здоровается так: встретятся два чудака, и один другому заявляет: «Я здоров»… Сборище эгоистов!
— Серый!
Сергей оглянулся. Возле школы стоял, сунув руки в карманы форменных брюк, Вадим Ефимов. Стоял так, будто поджидал кого-то.
Сергей вспомнил про утреннюю ссору, и радостное настроение стало понемногу замирать. Он хотел было сделать вид, что не слышит, но потом решил, что Ефимов может расценить это как трусость. Сергей свернул к школе и подошел к Ефимову.
Вадик смотрел на него и улыбался, словно никакой ссоры вообще не было. Сергей насторожился. Что это с Ефимом? Уж что-что, а прощать обиды просто так Вадик не умел.
Ефимов отделился от стены и дружелюбно спросил:
— Много набрали?
Сергей поставил на землю наполненный до половины мешок. Ефимов сочувственно покивал головой.
— Не густо…
— Да уж, — сказал Сергей, чтобы что-нибудь сказать. Он не мог решить, как ему держаться с Ефимом. До сих пор они особенно не дружили, но и никогда не ссорились.
Вадим был почти на голову длиннее Сергея, шире в плечах. Чистенький, розовый, голубоглазый, с темными, точно выведенными циркулем, бровями и белокурым вьющимся чубом. Образцово-показательный пионер — находка для кино.
— А я тебя ждал, — сказал Ефимов.
Сергей нахмурился.
— Меня? Посчитаться хочешь?
— Все помнить — мозгов не хватит, — великодушно сказал Ефимов, — иди-ка сюда…
Он повернулся и пошел впереди Сергея на задний двор школы. Сергей поплелся за ним, терзаясь: Маруся ждет, а он вынужден терять время на фокусы Вадима. И сказать нельзя — начнет издеваться, как тогда, и снова не миновать драки… Интересно: что он там еще придумал?
Сергей свернул за угол и не поверил глазам своим. Между пожарной лестницей и ящиком с песком стояла деревянная тачка, груженная двумя громадными рваными мешками с макулатурой.
— Вот это прикол! — только и нашелся Сергей. — Где взял?
— Там уже нету, — скромно сказал Вадик. — Бери, для тебя приготовил. У матери этого добра в жакте — вагон. Я-то за свое звено распинаться не собираюсь. Да и какая разница, кто сдаст, верно? Государству-то все одно.
Сергей во все глаза смотрел на Ефимова, чувствуя себя в эту минуту стопроцентной свиньей.
— Ефим, ты понимаешь, ты…
— Не надо, Серый, — перебил его Ефимов, — я же сказал: чего не бывает, верно? С одним условием: про меня никому не говори — тайна, покрытая мраком. А то мое звено мне харакири устроит. Ну, я исчезаю. Бывай!
И ушел.
Возле приемного пункта во дворе универмага собралось все звено с мешками и авоськами, набитыми бумагой. Вальтер тоже был здесь. Сидел на ящике и терпеливо ждал Сергея.
Тачка с мешками была встречена такими воплями, что им позавидовали бы самые дикие дикари.
— Это все Димитриев, — сияя глазами, говорила Маруся.
— Граждане, качать Серого! — вопил Вальтер, гордый неожиданным успехом друга.
Сергей отбивался.
— Бросьте, это же не я… то есть не совсем я…
Но его никто не слушал. Маруся заявила, что скромность, конечно, лучшее украшение человека и они все про это читали, но затирать прекрасные поступки лучших людей звена она тоже никому не позволит. Пионерская дружина должна знать своих героев! Ребята поддержали ее дружным «гип-гип, ура-а!»
Из будки выглянула приемщица и заявила: если школьники не прекратят сумасшедший дом, она закроет пункт, и пусть они девают свое добро куда хотят.
Во двор вкатился небритый краснолицый дядька в зеленой дворницкой куртке и длинном брезентовом фартуке.
— Сволочь! — хриплым голосом закричал он. — Я тебе покажу воровать! Я тебе…
— Спокойнее, дядя, — сказал Вальтер, — вокруг вас дети.
— Дети?! — Дядька сплюнул. — Дети! На минуту оставил тачку, кружку пива выпить, прихожу, елки зеленые, а ее нет. Хорошо, один ваш малец подсказал, куда ее поволокли. Дети!
Сергей почувствовал, как на него навалилась густая, душная тишина. И в этой тишине, как в омуте, утонули все звуки жизни, кроме хриплого, бьющего по лицу:
— Ворье! Привыкли чужими руками жар загребать! А еще в красных галстуках, бесстыжие рожи!
— Я не вор, — деревянными губами выговорил наконец Сергей.
Его никто не услышал. Ребята растерянно сбились в кучу, а Маруся как стояла, так и осталась стоять рядом с Сергеем, только лицо у нее стало серым, как бумага, которой были набиты мешки.
Дворник откатил тачку к двери пункта и схватил Сергея. Пальцы у него были железными, они сомкнулись вокруг Сережкиного предплечья капканами.
Вальтер опомнился, подскочил к дворнику и стал вырывать Сергея из его рук.
— Да не брал он вашу тачку! Пустите его! Не имеете права хватать, слышите?!
Дворник легко, одной рукой отбросил Вальтера.
— О правах заговорил, щенок? А воровать у тебя тоже есть право? Вот я вас счас обоих сведу в милицию, там живо разберутся, елки зеленые!
— И ведите! А употреблять всякие выражения нечего, а то мы с вас пример можем взять.
Но дворник неожиданно остыл, выпустил Сергея и сказал почти добродушно:
— Вот же уродилось у кого-то радио… Понимал бы что, а то болтать научились да отцовский хлеб жевать… и туда же! О правах на каждом углу орут! Скажите спасибо, что у меня такой же огурец растет… В другой раз за такие дела голову оторву, понял, елки в лес, или объяснить по шее?
Сергей стоял неподвижно, безвольно опустив руки, и тупо смотрел на тачку.
Вальтер повернулся к нему. Толстые губы вздрагивали. Казалось, добродушный, невозмутимый Вальтер Скотт сейчас закричит в гневе, затопает ногами…
— Знаешь что, Серый… храни в следующий раз деньги в сберегательной кассе.
Сергей встрепенулся.
— Валька, честное слово, не брал я ее. Это все Ва…
— Эх ты… Мак у Латура, — тихо сказала Маруся и пошла со двора. Сергей растерянно смотрел ей вслед. Перед его глазами, как застывшая картина, светилось яркое солнечное пятно калитки в деревянных темных воротах и в этом ослепительном пятне чужая, сгорбленная фигурка Маруси…
Сергей схватил портфель и помчался к школе. И все время, пока он бежал, перед его глазами цветной афишей мелькало розовое, улыбающееся, дружеское лицо Ефимова.
Вадик с редколлегией стоял в вестибюле и наблюдал, как Интерпол старательно прикалывает к щиту на стене отрядную стенгазету. Краска на газете еще не просохла, и Ефимов вслух переживал, что могут образоваться потеки и испортится внешний вид газеты.
Сергей ворвался в вестибюль, как разъяренный бык с бандерильей в боку. Подбежав к Ефимову, он рывком повернул его к себе.
— Ты… тачку… где взял?!
— К-какую тачку? — удивился Ефимов, бледнея.
— Обыкновенную! Какую мне подсунул!
Интерпол спрыгнула со стула и подскочила к Сергею.
— Димитриев, опять за старое принялся?!
Ефимов попятился к ребятам.
— Граждане, да он тронулся! — оправившись от испуга, насмешливо крикнул Вадик. — Тачкой какой-то бредит! Ты что, Серый, как братец, работягой заделался?
Сергей рукавом вытер пот, размазав грязь по лицу, и в смятении уставился на Ефимова. Пока он бежал в школу, ему казалось: стоит только схватить Ефимова за руку, как все прояснится. Но Вадим ускользал от ответа…
Сергей подобрался, точно готовился к прыжку.
— Не прикидывайся шлангом! Говори: где взял тачку?
— Да не видел я никакой тачки!
Ефимов возмутился так искренне, что Сергей на секунду усомнился: может, ему это все приснилось?
— Я тебе дам, гад, не видел! Ты же сам мне ее подсунул!
— Я?! У тебя что, свидетели есть?
Сергей ошеломленно замолчал. Свидетели? Какие свидетели? Ах, вон оно что…
— Подлец! — крикнул он и, подняв обеими руками портфель, обрушил его на голову Ефимова.
Интерпол завизжала пронзительно, будто пожарная сирена, и повисла на Сергее мертвой хваткой. Ребята навалились, отобрали портфель и оттащили Сергея от Ефимова, держа за руки. Ефимов дрожащими пальцами размазывал по лбу кровь. Она стекала по брови на щеку и мелкими каплями расплывалась на белом крахмальном воротнике рубашки. Возле Ефимова суетилась Интерпол.
— Это что же такое получается? — кричала она. — Прямо озверел! И утром я своими глазами видела! Просто сумасшедший дурак!
— Если каждый будет не по делу портфелями размахивать! — поддержали Полинку ребята.
— Серый, ты совсем уже как с цепи сорвался!
— Разобраться надо!
— А чего разбираться? Ефим с нами в пионерской был.
В вестибюль вошла Маруся. Лицо ее было заплаканным, волосы растрепались. Увидев ее, Сергей задергался, пытаясь вырваться.
— Нарыкова! — крикнул он. — Ну, хоть ты-то поверь! Я не виноват, честное слово… Нарыкова!
Но Маруся прошла мимо, даже не взглянув на Сергея.
Вот и все.
Летел счастливый поезд. Звенели рельсы. Пели песню колеса. Светилось небо радугой. И вдруг: трах-бах! Исчез поезд. Сломалась радуга. И пропала песня. И ничего, ничего не осталось. А много ли человеку надо?