Сергей стоял в коридоре возле открытого окна и тихо злился. Через несколько минут звонок, а Вальтера все нет. Этот толстяк пригребет, конечно, к самому началу, и поговорить не успеешь.
Именно в эту минуту и подошла к нему Маруся Нарыкова. Сама подошла. Сергей даже растерялся вначале и вел себя как дурак. И ничего не мог с собой поделать. Словно язык стал чужим и нес околесицу самостоятельно.
— Димитриев, — сказала Маруся, — после уроков наше звено идет собирать макулатуру. Ты знаешь?
— Обойдетесь без меня, — сказал язык.
Сергей похолодел. Что он лопочет?! Сейчас Маруся отвернется от него и уйдет. И все… А он сам никогда в жизни уже не решится заговорить с нею.
— Почему ты грубишь? — удивилась Маруся. — Это же не я придумала. И потом… почему ты так на меня смотришь?
— Как?
— Ну, так… — Маруся приподняла брови и округлила глаза. Лицо ее сразу стало бессмысленным, как у младенца на рекламе «Пейте кефир».
— Нужна ты мне, — сказал язык, а Сергей попытался отвести взгляд и не смог.
Маруся склонила голову к плечу и улыбнулась, чуть прикрыв глаза. Она всегда, когда улыбалась, прикрывала глаза, как прикрывают ладонью зажженный фонарь: такие яркие, синие были у нее глаза — не глаза, а глазищи, с темными густыми ресницами-занавесками.
— Не упрямься, Димитриев, ты же не хочешь, чтобы наше звено было хуже других, правда? Я на тебя надеюсь, Димитриев. Придешь?
И тут Сергей наконец опомнился: прикусил язык и кивнул. Конечно, придет. Маруся улыбнулась и побежала в класс, где на всю школу хохотали над чем-то девчонки.
Сергей стоял и смотрел ей вслед. Он чувствовал себя сейчас таким счастливым, будто Маруся позвала его побродить вдвоем по набережной, а не таскаться по чужим темным лестницам, выпрашивая старую бумагу.
Вадик Ефимов с разбега стукнул Сергея по спине папкой.
— Привет, Серый! Ты чего стоишь и рот до ушей?
— А мы с Нарыковой пойдем после уроков макулатуру собирать, — сказал Сергей и предложил щедро: — Пошли с нами?
Вадик скривил губы.
— Нашел дурака… Мне вся эта макулатура — во! — Он провел ребром ладони под подбородком.
Сергей медленно спускался с облаков.
— Да плюнь ты на эту Донну Маню! — сказал Вадик. — Подумаешь, заделалась звеньевой и воображает.
Земля все еще кружилась под ногами. Сергей виновато улыбнулся.
— Нет. Она ждать будет.
— Скажи-ите пожалуйста… — насмешливо протянул Вадик и пропел: — Ах, эти синие глаза-а в китайском стиле, адын туда, другой сюда — они меня прельстили!
Сергею показалось, что его голова попала в горячую печку, — так жарко стало щекам. Наверное, вся школа слышала, как этот гад издевался над Нарыковой.
— Ты что сказал? — переспросил он. — А ну, повтори!
Ефимов отступил на шаг.
— Обалдел? Нашел из-за кого бочку катить. Жени-их!
Сергей размахнулся и двинул Ефимова кулаком в ухо. Он отшатнулся, схватился за ухо. Белое лицо его съежилось от боли.
И тут, как нарочно, из-за угла коридора вывернулась Полинка Воробьева — самая сведущая девчонка в школе. Она всегда все видела, все слышала, про все знала. Ребята прозвали ее Интерпол.
— Ага! — закричала Полинка. — Деретесь?!
— Сама ты дерешься, — буркнул Сергей и сунул руки в карманы. Он вообще не любил драться, а с Вадиком Ефимовым они жили в одном доме, на одной лестнице…
— Ну, конечно! Думаете, я слепая? Я все, все видела своими глазами! — Полинка просто захлебывалась от возбуждения, до того любила быть в курсе дела. — Ты, Димитриев, ка-ак треснешь, ка-ак раз-мах-нешься…
Остренький носик Полинки подрагивал, как у мыши, почуявшей запах сыра, да и вся она походила на беспокойную белую мышку с голубым бантом, болтавшимся где-то возле уха на растрепанных коротких волосах.
— Ефимов, бедненький, тебе очень больно? — страдающим голосом вопросила она. Ну, прямо сестра милосердная…
Вадик опустил руку. Большое белое ухо стало багровым.
— А то нет… — процедил он, оттолкнув от себя сострадающую Интерпол, и глянул на Сергея узкими глазами:
— Ладно, Серый, запомни: за мной не пропадет!
— Давай, — сказал Сергей.
Раздался звонок. В конце длинного узкого, как светлый тоннель, коридора показалась новая учительница русского языка Нина Андреевна.
Сергей влетел в класс, сунул портфель в ящик стола, и тут же рядом с ним плюхнулся на скамейку вспотевший Вальтер. Галстук на боку, пиджак нараспашку. На носу и толстых щеках желтые пятна.
Сергей поглядел на него с возмущением: так и есть — друг пропадает, а этот толстяк яичницу лопает!
— Во дал космическую скорость, — тяжело отдуваясь, сказал Вальтер. — Куц рядом со мной щенок. А ты чего весь из себя сердитый?
— Ничего. Мог бы один раз и не позавтракать.
— У меня голова на голодный желудок не работает, — добродушно возразил Вальтер. — Пища — залог отличной учебы.
Сергей улыбнулся. Обида на друга пропала, да и не мог он долго сердиться на верного Вальтера Скотта. Тем более что сам Валька никогда не обижался на Сергея, что бы между ними ни произошло. Однажды, еще в третьем классе, Сергей обиделся и заявил: «Пошел ты…» Валька страшно удивился и сказал: «Не пойду».
Сергей вытащил из кармана носовой платок и сунул Вальтеру.
— Витрину умой, детский сад.
С порога класса раздалось:
— Здравствуйте!
Нина Андреевна вытащила из портфеля кипу тетрадей с контрольными работами, положила ее на стол перед собой и ладонями аккуратно, с боков, подровняла стопку.
— Порадовали вы меня, нечего сказать. — Она села и раскрыла верхнюю тетрадь. — Диву даюсь, как вас только перевели в шестой класс с этакой грамотностью! Я бы вас всех оставила на второй год по русскому языку. Всех, за исключением Ефимова, Нарыковой и Быкова. Эти-то хоть вытянули на четверку. Остальные тройки и двойки… Стыдно сказать, шестой класс! Димитриев?
Она окинула класс вопросительным взглядом.
Сергей встал.
— Я Димитриев, а что?
— Иди к доске.
— Покойному было двенадцать лет, — скорбно прошептал Вальтер.
Сергей возвел очи горе — дескать, не поминайте лихом — и поплелся «вдаль от Родины», как ребята называли вызов к доске.
Нина Андреевна ждала его, и злосчастная тетрадь в ее руках была уже не просто тетрадью с контрольной рядовой работой, а тяжким обвинением.
Диктовала Нина Андреевна громко, отчетливо, точно вбивала каждое слово в голову.
И Сергей написал:
«Он сделал палезное дело и сам был не сказано рад этому».
На точке мел раскрошился. Сергей опустил руку, перечитал написанное, неуверенно почесал затылок, испачкав мелом черный ежик, затем решительно исправил в слове «сделал» «с» на «з» и оглянулся.
Вальтер делал ему какие-то непонятные знаки, стукал себя кулаком по лбу. Интерпол писала что-то в воздухе пальцем.
— Все? — спросила Нина Андреевна. — Подумай и проверь еще раз.
— А чего? По-моему, все правильно…
— По-твоему, может быть, а вот по-русски… Скажи мне, Димитриев: ты за всю свою жизнь выучил как следует хоть одно правило?
— Выучил.
— Какое же?
— Уличного движения.
Ребята хохотали так, словно у доски стоял Юрий Никулин. Сергей тоже заулыбался. Он весело оглядел класс, и отовсюду на него смотрели бедовые лица заговорщиков. Каждый из ребят мог оказаться на его месте, да и был не раз, поэтому казнь у доски не считалась позором.
Маруся тоже смеялась, но смеялась беззвучно, только вздрагивали крылышки черного фартука и щурились глаза. Но в их развеселой синеве виднелась та самая жалость, которой жалеют смешных уродцев.
Сергей поперхнулся улыбкой, словно из воздуха разом исчез кислород.
— Возьми свою, с позволения сказать, работу и завтра останешься после уроков на дополнительные занятия. Боюсь, Димитриев, что с такими знаниями тебе прямой путь в ПТУ.
— А у них это наследственное! — выкрикнул Вадик.
— Ефимов, не возникай! — громыхнул Вальтер Скотт.
Все это происходило в классе среди нормальных людей, но Сергея среди них не было. Его не стало сразу, точно жалость в глазах Маруси обладала убийственной силой.
Сотни людей всходили на эшафот, но за всю историю человечества никто не сходил с эшафота после казни.
Сергей был первым. Тысячу лет он шел от доски к своему столу, и тысячу лет набирался мужества, чтобы пройти мимо Маруси и не превратиться в горстку пепла.
После занятий Сергей хотел незаметно улизнуть домой. Жизнь потеряла для него теперь всякую привлекательность, и даже поломанный отцовский радиоприемник, о котором он собирался говорить с Вальтером, из большой беды стал песчинкой.
Больше всего он боялся, что за ним увяжется верный Вальтер и придется что-то говорить и что-то объяснять, но друг неожиданно погиб на последнем уроке географии и теперь потел возле карты, отыскивая пустыню Гоби в Африке.
— Пустыня Гоби простирается… берет начало… площадь которой имеет…
Географичка, она же классный руководитель, или, попросту, классная мама, Антонина Петровна сидела за столом пригорюнившись и смотрела на Вальтера обиженными глазами.
— Валентин Быков, — наконец не выдержала она, а может, ей просто надоело смотреть, как Вальтер шарит указкой по экватору, — а ты имеешь уважение к учителю?
— Антонина Петровна, зачем вы так?! — вскричал Вальтер.
— Тогда почему ты не выучил урок?
— Я учил, честное слово! Прямо провал какой-то в памяти образовался…
— Возьми учебник и заполни свой провал. Я подожду. Ребята, можете быть свободны. До свидания.
Класс опустел. Сергей томился. Судя по пузырям, которые пускал Вальтер, гибель была затяжной, а Сергею не терпелось поскорее уйти из школы, где все напоминало о недавнем позоре. И хотя было неловко покидать друга в беде, Сергей сложил учебники и вышел, чувствуя спиной свирепый взгляд Вальки.
В раздевалке его прихватила Интерпол.
— Димитриев, как не стыдно! Тебя ждут, ждут, а ты прохлаждаешься!
Сергей уставился на нее, как на привидение.
— Кто меня ждет?
— Нарыкова, кто же еще?
Вот именно, кто же еще?! Будто Нарыкова ждала его каждый день. И еще не известно: ждет ли? Эта Интерпол что угодно способна придумать.
— Брось, — сказал Сергей как можно равнодушнее и отвернулся.
Возле них остановился Ефимов и стал медленно затягивать молнию на папке. Интерпол возбужденно завертела головой, стараясь удержать в поле зрения одновременно Сергея и Вадима. Голубой бант болтался над ухом надломленным цветком.
— Ах вот как, его ждут, а он «брось»?! — громче, чем нужно, заверещала Полинка. — Нарыкова мне сама сказала: «Иди посмотри, где там Димитриев болтается?» Она тебя в скверике ждет.