Ваня взял угольник и проверил угол на просвет. Порядок. Он взглянул в технологическую карту: какая там следующая проверочная операция? Взял шаблон, лежащий на верстаке рядом со штангенциркулем и угольником, и проверил уклоны бойка.
Все! Молоток готов! Сюда бы ручку выстрогать да отполировать, чтоб сверкала… Отличный молоток получился! Даже без ручки смотрится. Пора идти и предъявлять работу мастеру.
— Белосельский, я жду, — напомнил Виктор Львович.
Многие ребята уже сдали работу, некоторые доделывали, исправляя замечания мастера. А Ваня все стоял у верстака и рассматривал свое изделие. Ему было жаль расставаться с ним.
«Странное существо человек, — думал он, — стоит ему сделать что-то своими руками, например, этот молоток, обыкновенный слесарный молоток с квадратным бойком, и этот опиленный кусок железа становится ему дороже заморских чудес. Взять бы и послать отцу в подарок, пусть посмотрит… Любопытно, что бы он сказал?»
Впереди Вани растерянно суетился у верстака Дорда. Раза два он оглянулся, не решаясь первым преодолеть расстояние, не в порядке трепа, а всерьез, отворачивался и вновь предавался суетливому отчаянию.
Ваня с интересом наблюдал за суетой, не понимая, что происходит с Дордой. А Толик хватал проверочные инструменты один за другим, прикладывал их к молотку и с досадой швырял на верстак. Угольник свалился на пол. Ваня поднял его и положил перед Толей.
— Держи, потом искать будешь.
Дорда повернул к нему несчастное лицо с прозрачной каплей под острым носом.
— Смотри, что у меня получилось…
Ваня посмотрел. На верстаке Дорды рядом с тисками лежал… кораблик.
— Неплохо, — сказал Ваня, — а где молоток?
Несчастный Дорда вытер рукавом влажный нос.
— Это он и есть. Ты угольником проверь.
Ваня проверил. По угольнику молоток, а глазами — кораблик.
— Ничего не понимаю. Мистика… Воистину, не верь глазам своим.
Подошел Федор. Толик ринулся к нему со стоном:
— Федя, работал, работал… и что получилось?!
Федор уверенно взял угольник, проверил кораблик на просвет и вопросительно взглянул на Ваню.
— Загадка природы, — сказал Ваня.
Через несколько минут вокруг них собралась вся группа. Кораблик и угольник переходили из рук в руки. Дорда вертелся ужом, возбужденный общим вниманием. Еще бы! Не кто-нибудь, а он стал автором такого необычайного, прямо-таки мистического явления.
Виктор Львович сидел за своим столом, писал что-то в журнале, изредка поглядывая на взволнованных ребят.
А Славка стоял возле своего верстака и делал вид, что доводит напильником молоток до кондиции. В другой раз он с великим удовольствием принял бы участие в суматохе, но сейчас ему мешал Белосельский.
Славка томился обидой. На ребят — за то, что приняли пижона в свою компанию, на Федора… Больше всего на Федора. «Всепрощенец, — ревниво прислушиваясь к репликам, которыми обменивались Ваня и Федор, сердился Славка. — Нашел себе Федька приятеля… Друга теперь, выходит, побоку? И что они все нашли в этом пижоне? Ослепли, что ли? Забыли, как он выпендривался?»
Мальчики-девочки, как просто и здорово было жить, пока этого не было среди них. Федька не дергался, а Настя… Это он сбил ее с толку. Славка сжал кулаки. Всему, всему виной этот… Серегин друг. С тех пор, как появился этот, братишку словно подменили. Не-ет, мальчики-девочки, настала пора кончать этот альянс. Хватит. Пусть лучше уматывает к своему папаше, пока не поздно!
— Славка, иди сюда, — позвал Федор.
Славка отрицательно качнул головой.
— Подождите, ребята. Федор, дай свой угольник, — попросил Ваня.
Федор принес. Они сверили — и ничего не поняли.
— Иван, давай теперь твой, — сказал Федор.
Проверили. Взяли у ребят другие угольники, и наконец Федор сказал с облегчением и смехом:
— Балда ты, Толька. Угольник у тебя неправильный.
Комиссар сошел со своего возвышения. Дорда подскочил к нему петушком.
— Видали, Виктор Львович? Какая-то растяпа, извините за выражение, сделала неправильный угольник, а я должен страдать?! Я по́том и кровью поливал заготовку! Недоедал, недосыпал! Думаете, не обидно? Я, можно сказать, жизнь свою…
Дорда увлекся до того, что забыл, где находится. Он полез было на верстак, чтобы оттуда, Как с трибуны, продолжить речь.
Ваня и Федор, не сговариваясь, взяли Дорду под мышки, пронесли через мастерскую и поставили на возвышение, рядом со столом мастера. Толик не сопротивлялся. Продолжал говорить, пока его несли, а когда оказался на помосте, вытянул руку вперед и закончил свою речь страстным призывом:
— Долой бракоделов с нашей грядки! Вырвем с корнем!
Ребята охотно поддержали призыв. Каждый мог оказаться на его месте.
— Знал бы кто, по шее накостылял, — сказал Семенюк.
Светлая мысль Петра была одобрена всеми. А комиссар стоял, засунув руки в карманы халата, слушал, как возмущаются ребята, и, посмеиваясь, смотрел на Дорду, который в позе опереточного премьера собирал обильную дань сочувствия.
— Виктор Львович, как же я теперь работу сдам? — вспомнил Толик, когда волна сочувствия стала стихать.
— Придется все делать заново.
Мастер был спокоен, как олимпиец. И доброжелателен.
— Ну уж нет! — завопил Дорда. — Я не виноват!
— Видите ли, уважаемый Толенька, дело в том, что я раздал вам для работы именно те угольники, которые вы сами же изготовили. Так как там насчет бракоделов? Вырвем с корнем?
С минуту в мастерской стояла тишина, а затем раздался такой хохот, что из второй слесарной примчалась удивленная Бронислава и спросила подозрительно:
— Что у вас происходит?
— Цирк, — ответил комиссар.
Его ответ вызвал новый приступ смеха. Ребята просто падали на верстаки, изнемогая. Дорда растерянно хлопал длинными ресницами, губы дергались, то ли от близкого смеха, то ли от близких слез. Он снял берет и вытер лицо.
— Как же так, Виктор Львович? Я старался…
— Мало старался, Толя. В любом деле важен принцип. Рабочий принцип. А мне помнится, сдавая угольник, ты утверждал, что для такой простой вещи точность — излишняя роскошь.
Дорда вздохнул и опустил голову. Вихор на макушке согнулся печальным вопросительным знаком. Комиссар продолжал безжалостно:
— Беда, что твоим рабочим принципом стало: «И так сойдет». В результате ты сместил угол всего на полградуса и… вся твоя работа сегодня пошла в брак. Я уже не говорю о металле, который ты загубил. Или о том, что твой угольник мог пойти в цех…
Виктор Львович объявил перерыв. Ребята повалили на лестницу. Вагин достал из-за шкафа длинную палку с крючком на конце и стал открывать форточки во всех окнах, чтобы мастерская за пятнадцать минут перерыва успела проветриться.
Виктор Львович тоже вышел на площадку. Ребята подвинулись, уступая мастеру место на скамейке, в центре которой восседал обескураженный Дорда. Он был, конечно, расстроен отповедью комиссара и своей неудачей, но не настолько, чтобы предаваться отчаянию в уголке.
Ваня в перерывах чаще всего оставался в мастерской или, если не было дождя, выходил во двор и сидел в одиночестве на бревнах. Но сегодня получилось так, что он остался с ребятами и ему даже нашлось место на скамейке между Федором и Семенюком.
За последние дни, с того памятного урока математики, что-то неуловимо сдвинулось в отношении ребят к Ване. Словно в атмосфере группы появились ионы взаимного притяжения. Только Димитриев оставался неизменно враждебным. Это беспокоило Ваню, главным образом из-за Сергея.
Может, плюнуть на самолюбие, подойти к нему и сказать: «Слушай, твой брат в беде»? Ваня поискал глазами Славку и увидел в окно, что он сидит один на куче бревен. Глядя на его ожесточенное лицо, Ваня понял, что ничего не выйдет. Получится еще одна ссора, как тогда…
Комиссар сел рядом с Дордой и спросил:
— Интересуюсь узнать, уважаемый: ты все понял?
— Абсолютно все. До копейки!
— Потрясающе! И что же ты понял?
— Что принципиальность должна быть гибкой! — объявил Дорда, вызвав у ребят новый приступ смеха.
— Трепло, — негромко сказал Федор, — ему о деле, а он все шуточки.
Ваня наклонился к нему.
Видишь ли… Для Толика это форма защиты. Он же слабый физически. А веселых любят. Тебе, с твоими кувалдами, это не понять.
Федор помолчал, раздумывая, потом сказал:
— Интересная мысль. Не думал.
— А ты никогда про других не думаешь, — вдруг быстро и обиженно проговорил Семенюк, — вы с твоим Димитриевым только для себя умные.
— Славку не трожь, — предупредил Федор.
— Нужен он мне… интеллигенция несчастная!
Федор дернулся было, но Ваня предупреждающе положил ему руку на колено и невинно улыбнулся Семенюку:
— Петя, как по-твоему: наш комиссар интеллигент?
Семенюк воззрился на него с удивлением.
— Какой же он интеллигент? Он настоящий, понял?
— Понял, — сказал Ваня, смеясь, и похлопал Федора по колену, — дескать, не стоит сердиться на дикаря…
Виктор Львович поднялся.
— Всё, красавцы. По коням.
Он полез в нагрудный карман халата и неожиданно вытащил вместе с носовым платком… стетоскоп.
— Братцы! — завопил Дорда. — Наш мастер переходит в медицину! Или я не прав?
Комиссар покрутил в пальцах стетоскоп, сунул его в карман. Потом снова вытащил и легонько стукнул им Дорду по любопытствующему носу.
— Аут, красавец.
— А зачем он вам тогда?
— Мой рабочий инструмент.
— Вы же инженер, а не врач. Шутите?
— К вашему сведению, уважаемый товарищ Анатолий, в наше время инженеры и слесари, настоящие, конечно, носят в своих сумках не только гаечный ключ или напильник, а и камертон и стетоскоп.
Ребята недоверчиво окружили мастера, разглядывая стетоскоп. Эта трубочка для них была прежде всего связана с домом, болезнями… А слесарю она для чего? Заливает комиссар.
— Мне он нужен для прослушивания реле. Знаете, что это?
Ребята заулыбались. Кто же не знает, что такое реле? Еще в школе проходили. Вон настенный выключатель — какое-никакое, а реле.
Комиссар взглянул на часы, почесал в раздумье бороду, точно не решил еще, можно ли говорить с ними всерьез или подождать, пока подрастут немного.
— Конструкторское бюро нашего с вами завода, красавцы, создало новый станок. Машинообрабатывающий центр. Сейчас пускаем опытный экземпляр.
— Так вы же на заводе не работаете, — удивился Вагин.
— Как это не работаю? — в свою очередь, удивился комиссар. — А с вами для чего вожусь? Я на нем всю свою жизнь, Сеня, начиная с училища, и потом, когда в институте учился. Неужели ты думал, что я остался в стороне от его главных дел? Так вот, красавцы, это настоящий станок-автомат. В единой системе с ним движущийся транспортер на пятьдесят ячеек. Пошли в мастерскую, я попытаюсь вам нарисовать…
Они двинулись за комиссаром и столпились возле доски.
— В каждую ячейку вставляется определенный инструмент, — говорил комиссар, рисуя на доске мелом странную машину, — фрезы, сверла, расточные резцы, развертки, метчики и много чего другого. Представляете? В этот станок, вот сюда примерно, закладывается программа обработки детали и, в зависимости от сигнала, из блока памяти руки-роботы вынимают из ячеек нужный инструмент, вставляют его в шпиндель станка для обработки детали. Когда операция заканчивается, робот вынимает этот инструмент из шпинделя, вставляет в ту же ячейку и берет следующий.
— Понятно, Виктор Львович, — сказал Ваня, — а скорость обработки?
— Это зависит от технологического цикла.
— И любые операции? — спросил Федор.
— Любые. От заготовки до готовой детали.
— И все робот? А рабочие куда денутся? — спросил Семенюк.
Комиссар засмеялся и похлопал ладонью о ладонь, стряхивая мел.
— Петя, я вас утешу. Всем работы хватит. Но на этом станке рабочий нужен только при вводе программы и контроля за работой. Кстати, Дорда, некая пикантная деталь: робот выбирает инструмент с помощью двоичной системы счисления.
Дорда огорченно почесал макушку.
— Дожили, братцы, без этой проклятой математики даже в слесарях не попрешь… А стетоскоп вам зачем, вы так и не сказали.
— А я к этому и веду. У этого станка есть три шкафа, которые соединяются с ним группой кабелей. В шкафах системы энергоснабжения станка рядом различных токов. Кстати, Белосельский, какие токи бывают?
— Переменные, постоянные…
— Элементарно. Еще?
Ваня замялся. Иди знай, какие там еще токи бывают?
— Кто знает? — спросил комиссар. — Кузнецов?
— Трехфазные, — сказал Федор.
— А еще? Ну, ладно, к этому мы еще вернемся. Так вот, красавцы, все это хозяйство необходимо для работы различных узлов. Между прочим, есть и холодильник.
— Для пивка? Вот это забота о рабочем классе! Это я понимаю! Диванчик не припасли? — развеселился Дорда, подмигивая ребятам.
— Заткнись, — рассердился Федор, — Виктор Львович, не берите в голову, рассказывайте.
Комиссар улыбнулся.
— Я и не беру. Кто же не знает Анатолия.
— Протестую! — возмущенно закричал Дорда. — Требую уважения к личности!
— Вот запру я тебя сейчас в гальюне, и протестуй там, пока не охрипнешь, — пригрозил Федор, — сам не умеешь слушать и другим не даешь.
Комиссар молча прошелся вдоль доски, потирая рукой стриженый затылок. Остановился перед Дордой и, заложив руки за спину, стал смотреть на него сверху вниз, чуть склонив голову к плечу, как смотрят красивые, ухоженные, породистые псы на шкодливую дворняжку.
— Я однажды вам уже советовал, Толя, оставить школьные привычки. Нельзя вести себя всю жизнь как на большой перемене. Вы вышли на серьезную дорогу. Здесь свои правила: шутка хороша, но до дела, а в деле — основательность. Не перемените стиль поведения — рабочие о вас сигареты тушить будут. Надеюсь, теперь вы поняли?
Дорда пожал плечами и промолчал.
— А холодильник, Толя, нужен для охлаждения масла. Дело в том, что движение узлов в станке осуществляется гидравликой. В этих трех шкафах сотни реле различного класса и назначения. И естественно, если не срабатывает какое-то реле, то станок, вернее, узел станка тоже не сработает. Каждое реле прозванивать тестером долго и неудобно. Вот для этого и нужен стетоскоп. Послушаешь, если реле молчит, значит, неисправно.
— Понятно, — сказал Федор, — а станок уже работает?
— Идет отладка. Одно дело в чертежах, а другое — в натуре. Не срабатывает продольное движение верхних саней.
— Не в свои сани не садись, — не удержался Дорда.
Комиссар засмеялся и погладил Дорду по вихрастой голове.
— Рад, что ты это наконец понял, Толенька… Вот сегодня вечером мы с товарищами и прослушаем реле. Узнаем, где застрял сигнал на движение саней.
— Виктор Львович, а почему все-таки двоичная, а не десятеричная система счисления применяется?
— Потому, что двоичная, Ваня, практически беспредельна. Хватит разговоров, красавцы, кто еще не сдал работу? Кроме пострадавшего Дорды, разумеется?
Ваня взял свой молоток и подошел к мастеру.
— Недурно, недурно, — сказал Виктор Львович, — думаю, металл тебя принял. Поздравляю. Я рад.
— Я тоже…
С ума сойти, думал Ваня, еще месяц назад он рассмеялся бы в лицо любому, кто посмел бы утверждать, что он, Иван Белосельский, будет счастлив такой похвалой…
А может, не поздно рассмеяться и сейчас? Или вы сдали свои позиции без боя, дорогой товарищ Белосельский? Становитесь понемного образцовым работягой на радость папе и дяде Боре? Вон даже металл вас принял… Кстати, что это значит? И сказал с деланным безразличием:
— Вот не думал, что железо так разборчиво.
— Представь себе. Мы выбираем работу, а она выбирает нас.
— Ну, я-то ее не выбирал.
— Знаю. Зато она тебя выбрала. Это покрепче, чем ты думаешь. Теперь, Иван, как ни крутись, а ты наш.
«Это еще надо доказать, — думал Ваня, возвращаясь к своему верстаку. — Как временное состояние — быть может… Но об этом потом. Сейчас важнее всего Сергей. Пионерский сбор, зловещая пятница — не много ли на одного парнишку? Проще всего, конечно, пойти вместе с Сергеем к следователю и выложить ему все начистоту. Или кто там у них мальчишками занимается? Следователь, инспектор — какая разница. Главное, чтобы поняли. Но это частное решение. А если решать по существу, то надо идти в школу к директору или в комсомольскую организацию. Хватит загонять пионеров в детский сад. Черт, насколько бы все было легче, если бы этот петух индийский Славка не был так слеп и глух… Он же свой в школе».
Ваня взглянул на Славку и встретился с ним глазами. В их прищуре была такая ненависть, что Ваня не выдержал и отвернулся. «Ничего себе, — подумал он с тоской, — фортели судьбы: не успела подарить человеку друга, как тут же одолжила врагом. Для равновесия, что ли?»
Вместе со звонком, в шестнадцать часов, в кабинете директора начали собираться мастера и преподаватели. Предполагалась лекция о психологии и возрастных особенностях подростков, организованная обществом «Знание».
Лектор запаздывал. В ожидании народ разбился на группы по интересам. Обсуждалось предстоящее первенство Европы по хоккею, училищные перипетии. Но больше всего сюрпризы, которые преподносят родителям дети.
Виктор Львович сидел в одиночестве на диване и листал тетрадь. Никодим Ильич открыл форточку, подошел к комиссару и сел на валик рядом с ним.
— Комиссар, — начал он, подчеркивая этим обращением серьезность предстоящего разговора, — я не хочу тебя неволить, но во всех группах давно проведены собрания. Пора менять временного старосту. Как у вас с этим вопросом?
— Сложно, — сказал Виктор Львович.
Никодим Ильич обхватил рыжими пальцами колено и накренился, касаясь плечом комиссара.
— Усложняешь? Планы-то существуют… Да и не в них дело. Ты мне объясни, чтоб я понял.
— Извольте. Мне думается, что проблему постоянного старосты нельзя решать формально. Прошло какое-то время, парнишки чуть-чуть присмотрелись друг к другу — и валяй, выбирай… Ошибемся в человеке — и нет коллектива… Просто научить ремеслу — задача невидная. А вот чтоб двадцать пять разношерстных красавцев, как один, к общей цели — посложнее. И в этой задаче староста — камертон. Да что я вам политграмоту читаю? Небось сам директор, что характерно.
Никодим Ильич засмеялся и с удовольствием поднял руки.
— Сдаюсь. Убедил. Но учти, Витенька, только твоя группа и осталась. Перов у своих подшефных в первую же неделю провернул.
— Он может, — неопределенно сказал комиссар и взглянул на Перова, стоявшего рядом с Брониславой Борисовной и Зинаидой Федоровной.
— Пора положить конец этому безобразию, — резко говорил Перов, — вы уже подали докладную директору?
— Не успела, — сказала Бронислава виновато.
— Не советую тянуть. Только своевременные меры оказывают действие. Воспитательный процесс должен быть непрерывным.
— А что произошло? — полюбопытствовала Зинаида Федоровна, обращаясь к Перову.
— Обычное хамство. Набираем всякое отребье, няньчимся с ними… Удивляюсь, как мы еще живы.
— Я бы попросил вас, Борис Егорович, выбирать выражения, — сдержанно сказал Никодим Ильич.
Перов повернулся к директору и сложил короткие ручки на выпуклом животе. Щеки его стали багровыми.
— Прошу извинить. Отныне я буду называть хулиганов ангелами, если угодно. Кстати, Виктор Львович, вы знаете, что позволил себе сегодня ваш ученик?
— Знаю. Сам слышал.
— Надеюсь, вы приняли к нему меры?
Разговоры в кабинете стихли. Все смотрели на Виктора Львовича. Он смущенно почесал бороду, покашлял в кулак и сказал простецки:
— Пришлось, конечно, реагировать. Несправедливость — страшный микроб. От него души человеческие ржавчиной покрываются. Как же тут не реагировать?
— Нельзя ли конкретнее? — нетерпеливо сказал Перов.
— Да ради бога, Борис Егорович, — в том же простецком тоне продолжал Виктор Львович, — пришлось, значит, объяснить оскорбленному человеку, что пошлость на испорченном воображении произрастает. И это такая беда, которую даже высшим образованием не изживешь.
Бронислава Борисовна стиснула руки и взглянула на Виктора Львовича в полной растерянности.
— Как же это? Я не понимаю…
Перов онемел от возмущения. Казалось, еще немного — и его хватит удар. Среди мастеров температура поднялась до кипения. Появились первые пузырьки.
— Виктор, это перебор!
— Ну, знаете… Обсуждать с учащимися!
— Нельзя же ронять авторитет воспитателя…
Никодим Ильич сидел молча, откинувшись к стене, и вертел в пальцах очки. Рыжие глаза прикрыты рыжими веками, и по безмятежному лицу невозможно было понять, на чьей он стороне. А может быть, просто хотел, чтобы народ выговорился свободно, не примериваясь к его мнению? Тем более что вопрос был принципиальным, и каждый стремился доказать свою точку зрения. Сторонников у Виктора Львовича оказалось немного, но тем с большей яростью они сражались, получив наконец возможность высказаться.
— Товарищи, товарищи, всегда надо исходить из интересов детей. Это непреложный закон педагогики.
— Нету такого закона, — сказала Бронислава в гневе, — чтобы за чужой счет себе дешевую популярность зарабатывать. Я этого так не оставлю!
— Не стоит лезть в бутылку, уважаемая, если не знаешь, как из нее вылезти, — посоветовали из толпы.
— Товарищи, на авторитете мастера вся работа держится!
— А авторитет на чем? — лениво спросил Виктор Львович. — Или его вместе с должностью выдают?
Со стороны казалось, что сам Виктор Львович равнодушен к спору. Нейтралы поглядывали на него с осуждением: заварил кашу — и в кусты. Сторонники — с обидой: вывел на позиции и бросил…
И отношение директора было непонятно. Сидит, молчит… А о чем молчит?
Единственное, что объединяло противные стороны, — это понимание, что разговор только начался. Продолжение последует непременно. И всех в равной степени волновало: в каком направлении он будет развиваться?
К Виктору Львовичу подошла Зинаида Федоровна. Она впервые попала на такое собрание и была совершенно сбита с толку непримиримостью позиций.
— Бронислава Борисовна рассказала мне вкратце… — Она оглянулась. Бронислава стояла у окна спиной ко всем и украдкой вытирала пальцами слезы. — Я разделяю вашу точку зрения. — Зинаида Федоровна запнулась, кинула смущенный взгляд на директора и, ободренная его безмятежным видом, продолжила уверенней: — Конечно, педагог бывает иногда не прав, но нельзя же, чтобы дети об этом знали. Это… это непедагогично, ну, хотя бы с точки зрения формальной педагогики. Вы, наверное, тоже бываете иногда не правы. Как же тогда вы выходите из положения?
— Обычно. Признаю ошибку и прошу прощения.
— Не знаю, не знаю… А авторитет? Разве они будут уважать вас после этого?
— Да послушайте! — Виктор Львович не выдержал и встал. Голова Зинаиды Федоровны оказалась на уровне его бороды, и она невольно вынуждена была смотреть на него снизу вверх. — О каком авторитете вы толкуете? Мы же перед ними как на стеклышке. Раз сфальшивил и… лучше уходи! Не примут! Если нет веры в порядочность и честность воспитателя, о каком воспитании можно говорить? Они же максималисты! Они не умеют ничего «почти» — им подавай все, и сразу! Подумайте, кого мы растим… рабочего человека! Гражданина!
— Да, но дети должны…
— Ничего они нам не должны! — резко сказал вдруг Никодим Ильич. — Это мы им должны дать знания, научить жизни. А если они не будут нам верить, кого мы вырастим? Прохиндеев и приспособленцев…
Зазвонил телефон, Никодим Ильич снял трубку.
— Да. Здравствуйте, Иван Ильич… Да вот, собрались на лекцию, да лектора не видать… «Знание»… Конечно, бывает, только предупредить бы не мешало. Ничего, с пользой. Я говорю, что время с пользой провели. — Он глянул на мастеров и подмигнул, ехидно ухмыляясь.
В трубке говорили долго. Никодим Ильич слушал с видимым удовольствием, то хмыкал, почесывая дужкой очков рыжие брови, то помечал что-то в календаре.
— Звонили из главка, — сказал он, положив трубку. — Решилось наконец важное для нас дело: нам выделили средства на оборудование кабинетов электроникой. И самое главное: решен вопрос с заводом о замене станочного парка. Господа мастера, примите мои поздравления.
Господа мастера выразили свою радость сдержанно. Завод уже не раз обещал, но… иди знай, может быть, на этот раз и сдержит слово? Может быть, на заводе поняли наконец, что нельзя обучать современных рабочих на допотопных станках? Жизнь научила господ мастеров скепсису, но и не отучила ждать и надеяться.
Никодим Ильич с удовольствием оглядел сдобренные надеждой суровые лица мастеров и продолжал:
— Товарищи мастера, выпустившие в этом году группы, прошу подготовить подробные списки на выпускников: кто, где и как работает. Сегодня утром я был в механическом и увидел двух наших токарей-универсалов на автокарах. Оказалось, начальнику цеха нужны автокарщики, токарей у него достаточно. Считаю, мы обязаны их отозвать и направить туда, где они нужны. И второе: Борис Егорович, к вам персональная просьба. На этой неделе выберите, пожалуйста, удобное для себя время… Что? Знаю, знаю… Нине Петровне уже сняли гипс, и вскоре вы передадите ей группу. И тем не менее я прошу вас посетить ПТУ-тридцать три — это при «Светлане». Там блестяще работает лаборатория технического творчества. Представляете, товарищи, ребятишки получают задания от БРИЗа «Светланы» и успешно выполняют… Думаю, нам не вредно поучиться у них. Мысль уточнить?
Из училища комиссар и директор вышли вместе. Они жили неподалеку друг от друга, на проспекте Щорса, и, если выдавалось свободное время, любили пройтись пешком через Тучков мост, к себе на Петроградскую.
Комиссар некоторое время шел молча, насвистывая «Амурские волны». Небо, улицы, дома — все было серым, будто от тоски по ушедшему лету. Ветер, настоянный на северных льдах, гнал по мостовой желтые листья, задувал в рукава и за воротники мелкую водяную пыль.
Комиссар вытащил из спортивной сумки мохеровый клетчатый шарф и замотал его вокруг шеи. В тонкой замшевой курточке было холодно. Он с завистью посмотрел на отца Никодима, одетого хоть и не по сезону в меховую шапку и овчинный полушубок, но зато по погоде.
— Витенька, ты посеял во мне тревогу. Появилась мысль, что с выбором старост мы поторопились… Сложная задача.
— «Не усложняй простое и не упрощай сложное», — советовали древние. Вот мудрость жизни.
— Неплохо. У тебя есть на примете кто-нибудь?
— Да как вам сказать… Есть мыслишка. Не знаю только, как ее мои красавцы скушают, — уклончиво ответил комиссар.
Директор засмеялся и закашлялся.
— Хитер! Я и сам догадаюсь. Забыл, поди, что все уши мне прожужжал, расписывая своих красавцев? Ну, Федор?
— Хорош, — одобрил комиссар. — Скала. Одна беда: шуток не понимает. Вернее, сам не умеет.
— Ладно. Мимо. Вагин?
— Тоже хорош. Да вот, понимаете, не знаю, как и объяснить. Слишком хорошо танцует… Наблюдал на вечере.
Никодим Ильич остановился, сбил шапку на затылок, чтоб не мешала рассмотреть комиссара.
— Ай да Витенька! Вот это анализ! — И хохотнул.
— Я же сказал, не обессудьте, — обиженно пробасил комиссар, — давно наблюдаю: чем содержательней мужик, тем хуже он танцует… Голова работает в ущерб ногам, что ли?
— Не сердись. Вопрос, конечно, спорный, но, может, ты и прав. Ладно, пошли дальше. Димитриев. Чем не орел?
— Орел. Да вот беда: чересчур серьезно себя воспринимает. Руководитель должен серьезно относиться к порученному делу, а не к собственной персоне.
— Ты же сам говорил, что Димитриев остроумен, любит шутку. Что здесь плохого?
— Пошутить любит — над другими. А над собой не умеет.
— Честное слово, ты, как Агафья Тихоновна: ежели бы этому нос того, а уши этого… Так можно и гению отставку дать.
— А мне гений в старосты не нужен. Гений на себе зациклен. Староста должен быть человеком деликатным, тонким, но и сильным. И гордым, понимаете? Чтобы из-за страха или корысти на подлость не способен был. Такова программа-минимум.
Директор сделал несколько шагов, остановился, отогнул воротник, высвобождая лицо.
— Витенька, должен я объявить тебе выговор. Завтра.
— За что же сие? — полюбопытствовал комиссар.
— За деликатную Брониславу. Если я этого сейчас не сделаю, она начнет писать и не даст покоя ни тебе, ни мне.
— Любопытно. — Комиссар хмыкнул. — За канаву в угоду Перову вкатили. Теперь за Брониславу. Компромисс становится вашей основной движущей силой, пан директор.
— Да пойми же ты! Нету у меня выхода. Год только начался, нам работать надо, ребят учить делу, а не склоками заниматься. Правда твоя, но нельзя ее сразу кусищем, потихоньку приучать надо. Прошу тебя, Витенька, не ерепенься, иди в жертвы по-хорошему…
Комиссар просвистел несколько тактов песенки о Чебурашке, искоса поглядывая на сгорбленную, несчастную фигуру директора. Почесал бороду, раздумывая.
— Ладно, воля ваша. А вот насчет правды несогласен. Нельзя правду разменивать мелкой монетой, она имеет ценность только целиком, что характерно.
Никодим Ильич благодарно похлопал комиссара по рукаву и ничего не сказал. Впереди, возле трамвайной остановки шумел народ. В центре возмущенной толпы самозабвенно дрались трое. Директор всмотрелся и схватил задумавшегося комиссара за плечо.
— Виктор, это не твои красавцы головы друг другу отрывают?
— Мои, — сказал комиссар. — Прошу вас, Никодим Ильич, идите домой. Здесь я сам.