После занятий Ваня зашел в кондитерскую на Большом проспекте. Они с Настей частенько ждали друг друга здесь. Обычно занятия заканчивались в четыре, и, если в училище не возникали неожиданные мероприятия и не было дождя, отправлялись бродить по городу.
Оба одинаково плохо знали Ленинград, хотя Настя родилась и выросла в нем. И сейчас они вместе открывали его для себя и друг для друга. Ваня никогда раньше не предполагал, что узнавать новое вдвоем в тысячу раз интереснее, чем одному.
Насти в кондитерской не было. Ваня сел за столик и с неприязнью посмотрел на старуху в синей шляпе с белым бантиком. На этом месте всегда садится Настя. Старуха пила кофе неопрятно, расплескивая по столу. Ваня отвернулся.
Вдоль хлебных полок тянулась суетливая очередь. Какая-то женщина нервно спрашивала: «Скажите, хлеб свежий? Девушка, я к вам обращаюсь, хлеб свежий?»
«С ума сойти, — думал Ваня, — на всю жизнь она берет эту одну буханку, что ли? Доктора в один голос утверждают, что черствый хлеб полезнее…» А Настя не дождалась. Может, она раньше ушла из-за Брониславы? Неужели случилось что-то с ней? Громы планетные! Двадцатый век, на Луну слетали, а телефон все еще роскошь! Теперь увидеть Настю можно будет только завтра. Ее мать и слышать не желает о ее дружбе с ним. Для нее все парни — пэтэушники.
В кондитерскую вошел Федор и остановился возле двери. Ваня окликнул его:
— Кузнецов! Ищешь кого?
— Славку. Не видел?
— Видел. Он раньше всех ушел.
Федор постоял, раздумывая.
— Выпьем кофе? — предложил Ваня.
— Мать у меня во второй смене. Надо ужин готовить.
Ваня поднялся. Ему пока не приходилось готовить еду ни для себя, ни для других. И он не был уверен, что сумел бы это сделать. А Кузнецов умеет.
— Отставить кофе. Да я, признаться, не люблю с молоком. Черный гораздо вкуснее. Ты что больше любишь: кофе или чай?
— Молоко, — сказал Федор.
Они вышли на улицу и пошли к трамвайной остановке. Отсюда к ним на Зеленина шел первый номер. Ждать его приходилось подолгу, и Ваня зашел за газетный киоск, здесь не так дуло. Мелкий дождик то накрапывал, то затихал.
— Поразительно, — сказал Ваня, — за целый месяц я только два раза видел солнце. Все время дождь.
— Море, — сказал Федор.
Он был в короткой нейлоновой куртке. Без шапки. Голая шея свободно обдувалась ветром.
«Неужели ему не холодно?» — подумал Ваня. Ежась от ветра, он утопил нос в шарфе. Когда дышишь в шерстяной ворс, он становится горячим, и создается иллюзия общего тепла.
Федор молчал. Ваня несколько раз пытался вызвать его на разговор, но Федор отделывался одним словом и уходил в свои мысли, точно был один.
«Не хочет — и не надо», — решил Ваня. Он вышел из-за киоска посмотреть, не идет ли трамвай, и увидел Славку. Димитриев шел к ним в плаще нараспашку и улыбался. Ваню поразила его улыбка. Она жила самостоятельной жизнью, отдельной от лица и глаз.
— Не балуй, — увидев Славку, сказал Федор.
— Отойди, Феденька. У нас свои счеты, верно, граф?
— Не балуй, — повторил Федор.
— Что ты заладил: не балуй, не балуй! Нехороший человек твой бывший друг, да? Не терпит подонков. А ты их что-то крепко полюбил, Феденька. Как бы пожалеть не пришлось.
Ваня с трудом перевел дыхание. Ярость поднималась в нем неукротимо, и он сам страшился этой ярости и желания ударить этого человека.
— Из-звинись за подонка!
Славка издевательски захохотал.
— Перед тобой?! Плевать я на тебя хотел! Уматывай, пока цел, к своему папаше. И к Сергею не подходи, благодетель нашелся! Филантроп!
Федор вдвинулся между ними, заслонив Ваню широкой спиной.
— Славка, опомнись!
— Да пошел ты! Надоел!
Славка оттолкнул Федора и схватил Ваню за борт плаща. Зрачок ударил в зрачок, и вольтова дуга опалила лица жаром. Губы Славки шевелились, но Ваня ничего не слышал. Треск электрических разрядов заложил уши. Он оттолкнул Славку, треск умолк, и Ваню ударило по лицу слово «трус».
— Ты… ты, — задыхаясь, проговорил он, — ты мелочен и злобен. Но драки не будет. Сам знаешь почему…
Славка размахнулся, но Федор перехватил его руку и завернул за спину. Славка дернулся, пытаясь вырваться, ударил Ваню головой по лицу и разбил ему нос.
У Вани потемнело в глазах от боли. Забыв обо всем, он развернулся и съездил Славке по уху. Федор рассвирепел. Схватил обоих за воротники, растащил в стороны, но Ваня вырвался и снова ударил Славку.
Драка завьюжила, закрутила их, как снежные мохнатые комья весенней метелью.
Вокруг них начала собираться толпа. Кто-то что-то кричал. Громадная женщина в зеленой дворницкой куртке вытащила свисток и залилась длинной милицейской трелью.
Тут-то и появился комиссар.
Рявкнул:
— Прекратить!
Ребята застыли в непримиримых позах, уставясь на комиссара затуманенными глазами.
Общее настроение толпы выразилось в возгласах:
— Совсем распустились паршивцы!
— Хулиганье! Ни стыда, ни совести!
— У нынешних только водка и драка на уме!
Комиссар приказал:
— За мной! Быстро!
И они пошли. Гуськом, как на заклание. Впереди Федор, за ним Ваня, чуть позади Славка. Шествие замыкал комиссар.
Молча прошли через вестибюль, освещенный одним тусклым бра над столом Ксении Андреевны. Она возилась в гардеробе, напевая «Землянку». Увидев Ванино окровавленное лицо, она ахнула, но, вопреки обыкновению, промолчала.
Молча поднялись по скрипучей лестнице, прошли через зал и вошли в комнату мастеров. Здесь было темно и пусто. Виктор Львович зажег свет и сел за стол, глядя на ребят узкими от гнева глазами.
Ваня достал платок, смочил водой из графина и протер лицо, смывая пятна засохшей крови.
Гнев еще не утих. Он повернулся к Славке спиной, не желая ни говорить с ним, ни видеть его.
А до Федора, казалось, только начала доходить вся несуразица случившегося. Он посмотрел на Славку оскорбленными глазами и сказал, наливаясь гневом:
— С цепи сорвался? Чего на драку полез?
Славка все еще стоял у двери, засунув руки в карманы плаща.
— Долго объяснять, Феденька. Да и ни к чему, если сам не понял.
Комиссар хлопнул ладонью по столу.
— Хватит. Выкладывайте: что случилось?
— Случилось, — повторил Славка. — Был у меня друг. Думал, настоящий. Теперь вижу: не человек, а дубина указующая. Поучает всех, а сам… дальше своего носа не видит.
— А ты видишь? — спросил Федор. — Мечешься от одного дела к другому. Смысл ищешь. А смысл не сверху дела, а внутри.
— Видали? — воскликнул Славка, обращаясь к Виктору Львовичу. — Для него человек ищущий не существует. Они таких презирают. Их идеал: плоский, зеленый — лег на газон, и не видно.
— Дурак ты, — нехотя сказал Федор.
Поднялся, подошел к окну, возле которого стоял Ваня, и стал смотреть на улицу.
Перед окном была троллейбусная остановка.
На остановке дружной кучкой стояли несколько зонтиков с авоськами и портфелями. Рядом гордо мокли два офицера. Им зонтики не полагаются по форме.
Дождь погасил все цвета, кроме серого. Серый цвет проникал в мысли, гасил желания. Но от ярких окон в доме напротив шла волна тепла и бодрости.
Ваня с трудом оторвал взгляд от призывного света в окнах и взглянул на хмурое лицо Федора с резким подбородком. На его борцовскую шею и рыжеватый ежик волос, еще влажный от дождя. Федор пристально смотрел в окно, каменно сжав губы. Комиссар тоже молчал. Ваня просто физически ощущал разъяренный взгляд Славки. Он прожигал спину насквозь, требуя боя.
— Не желаете разговаривать? Презираете?!
Ваня убедительно сказал себе, что Славкин вызов не имеет к нему отношения. Он не желал участвовать в бессмысленном разговоре, где каждый считает себя правым. И не видел нужды в разбирательстве. Пойди разберись, если у Димитриева один счет и к нему и к Федору, хотя и по разным причинам.
Гнев потихоньку улегся, и Ваня был даже благодарен Славке за то, что тот обходит истинную причину. Это было по-мужски.
— Не в этом дело, — сказал Федор.
— Тогда выкладывай, не ломайся. Нам, сереньким, хоть лучик света.
— Не ерепенься. Я про всех.
— Не понял? — сказал комиссар.
— Про всех, — повторил Федор, — я вообще недоволен. Не так всё.
Ваня был поражен. Они еще топчутся на одном месте, разглядывая следы драки, а Федор успел уйти вперед, и нужно напрягать зрение, чтобы увидеть то, что видит там он.
Славка взорвался:
— Черт! И что ты за человек, Федька?! Один пишем, два в уме. А я не умею читать мысли. Мне слова нужны! Если все не так, тогда выкладывай! Или просто свинство так заявлять.
— Спокойнее, Димитриев, — сказал комиссар, — уточни мысль, Федя.
Федор кивнул, скорее своим мыслям, нежели просьбе комиссара. Пригладил ежик от затылка ко лбу и сел за стол напротив Виктора Львовича.
Ваня почувствовал себя лишним. Федор ушел вперед. Со Славкой ему было не по пути. Оставалось единственное: уйти. Но его удерживал комиссар. С некоторых пор этот человек поселился в Ваниной душе, потеснив многих.
Федор покашлял в кулак, точно готовился к длинной речи. Ваня улыбнулся. Это движение и покашливание было характерным для комиссара. Федор перенял это незаметно для себя, как и многие ребята в группе переняли манеру мастера держать инструмент, двигаться, говорить. Даже невосприимчивый к новому, вялый Семенюк и тот, возражая Ване в разговоре, ухватился рукой за подбородок, почесал его пальцами, как бороду, и сказал: «Простите, не понял»…
— Почему нелады? — спросил Федор. — Думаете, драка просто? Накипело, расходимся… вот и взрыв. Но я про другое. Короче: почему в рабочий класс идет не главная сила? Кто идет в ПТУ? Да кто на десятилетку не тянет.
— Кроме тебя, конечно, — вставил Славка.
— Да, кроме меня, — не смущаясь, подтвердил Федор, — и еще некоторых. А другие? В рабочий класс от худой жизни…
Он резко повернулся к Славке и спросил в упор:
— Вот ты… Ты зачем пошел в ПТУ?
— Здрасте! Ты же сам меня уговаривал.
— Было. Думал, дай тебе дело — и прикипишь душой. А ты все: интересно — не интересно… как по зоопарку бегаешь. Вот где мы разошлись.
Славка смотрел на Федора долго, и лицо его не выражало ничего.
— Дуб ты, — наконец выдавил он. — Дуб. Крепок и несгибаем.
Федор вспыхнул.
— Может, и дуб. Зато не гнусь, куда ветер клонит. Не желаешь трудиться на благо, скучно на одном месте… Ты же это благо горстями черпаешь…
Он замолчал. И смотрел в пол, точно стыдился многословия, на которое его вынудили.
— А впрочем, что тебя казнить, — продолжал он со злостью, словно решил раз и навсегда высказаться. — Долдонят: учитесь, инженерами станете, врачами, а то и космонавтами. А не будете учиться — в ПТУ! Свинство это!
— Не совсем так, Федя, — сказал комиссар, — почитай газеты. Совместная работа школ и училищ, профориентация уже в школах. Много разных мероприятий.
— Трепотня на бумаге, — убежденно сказал Федор. — Если его величество рабочий класс, тогда почему не с пятерками? Почему не лучших? Выходит, я дурак, что сам пошел?
Ваня отодвинулся от окна и осторожно присел на ближайший трехногий стул, хотя целых было много. Они стояли рядами вдоль стен, ожидая своей очереди. И за каждым столом по одному стулу. Но Ваня опасался скрипом половиц разбить напряжение разговора.
Слова Федора вызывали в нем противоречивые чувства. С одной стороны, он сам думал так же, а с другой — комиссар был, как ни крути, представителем той части общества, которую Федор обвинял. Ваня был уверен, что комиссар уйдет от разговора, спрячется за расхожими словами, как это делал отец, дядя Боря, да и большинство старших, с которыми его сталкивала жизнь. И напряженно боялся этого, потому что в результате в душе у него снова освободится место, пустовавшее и так бесконечно долго.
— Видишь, Федор, как… — начал было комиссар.
Ваня перебил его, подгоняемый своим страхом. Так в детстве он заглядывал на последнюю страницу книги, если любимому герою грозила опасность.
— Виктор Львович, Федор прав. Я тоже так думаю.
Комиссар встал, заходил по комнате, по узкому проходу вдоль столов. Славка поспешно подобрал ноги, освобождая ему дорогу.
Комиссар походил еще немного и остановился перед Ваней.
— Скажите, Иван: если бы отец определил вас не в училище, а, скажем, в университет, вы так же считали бы себя обиженным?
Ваня встал.
— Вряд ли, — сказал он честно.
— А чем наше училище хуже?
Ваня чуть не рассмеялся ему в глаза. Сравнение было на уровне старого анекдота о старшине, который решил проблему пространства-времени, приказав солдатам рыть канаву от забора до обеда.
— Видите ли… — осторожно начал он, лихорадочно подыскивая слова, чтобы не обидеть комиссара и Федора. Славку он не принимал в расчет.
— Не виляй, — потребовал Федор.
Ваня рассердился.
— Вилять не приучены-с. В рабочем классе, если хотите, есть некая ущербинка. Снижение уровня…
Он замолчал и нерешительно взглянул на комиссара.
— Давай, давай, — с добродушной иронией разрешил комиссар, — весьма ценные, что характерно, наблюдения.
— Не стоит иронизировать. Это так. Я несколько раз имел счастье столкнуться… Да вот хотя бы у себя в школе. Этой зимой была у нас встреча выпускников прошлых лет. Все было на высшем уровне: горны, салюты, цветы, приветствия, речи… А затем начался опрос, кто чего достиг. Если, например, инженер, кандидат каких-то затертых наук, надцатый тренер футбольной команды класса «Ж» или на худой конец завотделом обувного магазина, — учителя гордятся: смотрите, каких людей воспитали! Каких высот наши ученики достигли! А была там парочка работяг и медсестра… так этих бедолаг чуть ли не жалели хором. Скажите мне, Виктор Львович: почему так получается? На заводе этот работяга ценнейший кадр, ему директор в рот смотрит, желания угадывает, а попадет он куда-нибудь в общество, сразу: «Вы рабочий? Учитесь? Надо, надо, голубчик, учиться дальше…» — как с дефективным или недоразвитым. Что-то я еще ни разу не слыхал, чтобы инженеру или врачу советовали учиться дальше. А им-то как раз и надо. Они, может, в институте с тройки на тройку переваливали, да и то не по первому разу… А теперь этот недоучка где-нибудь производство разваливает или людей калечит… А я не хочу, чтобы на меня смотрели, как на недоразвитого…
Ваня запахнул полы плаща и сел, ни на кого не глядя. И сразу же в голове засуетились невысказанные слова. Они казались Ване лучше, весомее тех, которые он произнес вслух. Он мучился ими и мучился молчанием комиссара и Федора. Обиделись? Черт его дернул за язык! А впрочем… Он сказал то, что думал, и ни одного слова не возьмет обратно.
— Всё так, — после долгого молчания сказал Федор.
Ваня благодарно улыбнулся ему и поднялся снова. Невысказанные слова бунтовали, требовали гласности.
— Я не знаю, Виктор Львович, откуда это пошло, но есть профессии престижные и не престижные. Ну, как… Да вот, например, я во многих домах наблюдал некий обязательный набор признаков духовной культуры: самовар, лапти на стене под иконами, теперь еще книги вошли в этот набор. А если детей учат музыке, то полонез Огинского… А ко всему, конечно, диплом, хоть какой, хоть гримера для радиотеатра… Вы говорите, отец, а ведь он меня в училище не по убеждению прислал, а в наказание, как в колодки… Мама скорее всего скрывает от знакомых, где я… Стыдится.
Комиссар сидел боком, одна рука на столе, другая на спинке стула, и смотрел в угол на почерневший от сырости бочонок с фикусом. На лице его лежала печаль.
— На днях я школьного физика встретил, — негромко сказал Слава, — уверяет, что не поздно еще и в школу вернуться… что не должен я губить способности в пэ… здесь.
Комиссар тряхнул головой, сметая с лица и души печаль. Теперь он был зол. Злость делала его непримиримым и толкала на немедленное действие.
— От крепостного права это! — заорал он и вскочил, грохнув кулаком по столу. — Вот оно где, наследие проклятого прошлого! Сто двадцать лет прошло, а сидит, сидит в генах и не дает дышать! Ну, скажите мне: кто населяет нашу страну сегодня? Кто? Потомки графов и князей? Черта с два! Потомки тех, кто шел по миру за недоимки, гнил в рабочих бараках и вкалывал по шестнадцать часов в сутки за гроши! А какой-нибудь писарь волостной управы или чиновник распоследнего разряда ходили в белых рубашечках, как же-с, не рабочая скотина — человек! Вот там-то, на окраинах, в трущобах, и рождалась мечта: вывести свое дитя в люди… чтоб и оно ходило в белой рубашке, при галстуке и не пачкало рук черной работой. Какой угодно ценой, но вывести! Раз не вкалывает на заводе, а перебирает бумажки в конторе, значит, достиг, вышел в люди! С той поры все переменилось: страна, строй, промышленность, общественные отношения, с лошади на трактор пересели, с телеги на ракету, рабочие имеют дело с электроникой, а мечта — вывести дитя в люди, в какие угодно, лишь бы не рабочим было — выжила, переселилась из трущоб в новые дома, в отдельные современные квартиры… Рабская психология, самое стойкое наследие… Именно отсюда, от трущобного мышления, пошли и престижные вещи, и престижные профессии, и представление о счастье как изобилии импортных тряпок и жратвы…
Виктор Львович замолчал, прошагал мимо кадки с фикусом к темному окну, прижался лбом к стеклу, но тут же резко отстранился, точно испугался, что стекло расплавится. Несколько секунд он стоял неподвижно, уперев взгляд в темень за окном, машинально теребя бороду. Общение с бородой всегда помогало комиссару обрести душевное равновесие. Когда он повернулся к притихшим ребятам, на лице его лежала тень глубокого раздумья.
— Знаете, как иногда бывает, — негромко сказал он и присел боком на подоконник, — вчера у человека все впереди, сегодня, а завтра оглянулся — все уже позади. Как в мясорубке: пропустил жизнь через себя, а внутри, кроме слоя жира, что характерно, ничего не осталось… Это к вашей мысли, Иван, о престижной суете среди тупиц. Стоит ли принимать дробные числа за целые? Ваша жизнь, парни, должна быть гордой, без рабства в душе. Наше с вами дело — самое престижное на земле, мужское дело: соединение рук и ума. Говорят: «Не сотвори себе кумира». Это о тех, кто сотворил себе кумир из престижности… А я мечтаю, чтобы и в вашей будущей гордой трудовой жизни также был кумир, единственно достойный поклонения: наша с вами Родина. Должен же кто-то и о ней подумать, а то все больше о себе да о себе…
Борис Иванович был в превосходном настроении. Новая модель благополучно пошла в серию, и завод выполнил квартальный план на сутки раньше срока. Предвиделись награды.
Он поднял крышку супницы и с вожделением понюхал густое облачко пара.
— Машенька, ты кудесница! О-о, зелень? Откуда?
— Ваня после занятий заехал на базар. Привез овощи, и тебе теперь не нужно беспокоиться.
Борис Иванович был приятно удивлен. Ваня скромно сидел на своем месте, по левую руку дяди и смотрел в пустую тарелку, ожидая, пока дядя нальет себе суп.
— Понимаешь, сынок, такой камуфляж, — с раскаянием сказал Борис Иванович, — все это время я был страшно занят, даже брился на работе… Мы с тобой еще ни разу как следует и не поговорили. Тебе нравится в училище?
— Спасибо, дядя Боря, все нормально.
— Мастер придирается? Говорят, он молод и строг.
— Все верно.
— Ну-у, придираться — это не дело, как-никак, ты не с улицы пришел.
— Не беспокойтесь, дядя Боря, все в норме.
— Моя помощь нужна?
— Спасибо, дядя Боря, не нужна.
— Та-ак… Ну, а кормят как?
— Спасибо, дядя Боря, прилично.
— Ну, а товарищи твои новые?.. Ты подружился?
— Естественно.
— Смотри, сынок… будь осторожен в выборе. Там ведь, знаешь, разные ребятишки…
— Вы совершенно правы, дядя Боря. Разные.
Борис Иванович налил себе супу, посыпал зеленью и стал намазывать горчицу на кусок черного хлеба. Настроение у него заметно испортилось. Ваня по-прежнему был за ледяной стеной. Борис Иванович почувствовал, что у него недостает терпения ждать, пока стена эта растает сама.
Мария Кирилловна старалась не задеть ложкой дно тарелки, чтобы не производить лишнего шума. Она хорошо знала мужа и считала себя сейчас на боевом посту.
— Н-да-а-а, — протянул Борис Иванович раздраженно, — трудно с тобой. Я все ждал, что ты сам поймешь… Может, тебе плохо с нами? Может, я тебя обидел? Говорить со мной по-человечески и то не желаешь!
Ваня положил ложку и вытер рот салфеткой.
— Почему же, дядя Боря? Вы спрашиваете — я отвечаю.
— Это ты считаешь ответами? Как на допросе! Я ведь тебе не чужой, слава богу. Что там у вас произошло с отцом, не знаю и знать не хочу. Это ваше дело.
Ваня опустил глаза. Если не чужой, тогда почему «ваше дело»?
— Но я несу за тебя ответственность перед братом, понимаешь? И я хочу, чтобы ты понял, что труд — основное занятие человека. Только полезный труд на благо общества может…
Ваня рассматривал ссадины на костяшках пальцев. Пространная речь дяди была нацелена в никуда. Ване было искренне жаль растраченной попусту воспитательной энергии. «С ума сойти, — думал он, — я для него все еще в коротких штанишках… Какую ответственность? За внешние проявления или за мое внутреннее постижение жизни? О чем он говорит?»
Ваня осторожно поддернул рукав и взглянул на часы. В семь Аленушка будет ждать его возле «Молнии». Пока время еще есть… А вдруг дядя решит за сегодняшний день наверстать упущенное время? Хорошенький получится камуфляж, если придется сказать, что сегодня у него нет времени воспитываться…
А Борис Иванович продолжал говорить, приводя примеры из собственной биографии и биографии брата, которую Ваня знал наизусть. Может, Борису Ивановичу и казалось свежим утверждение, что только труд сделал из обезьяны человека и что терпенье и труд все перетрут, — Ваня этого не находил. Он чувствовал, что еще немного — и у него начнут болеть все зубы сразу. То ли от «свежих» мыслей дяди, то ли оттого, что сегодня и без того был трудный день.
На литературе Софья Ивановна прочла сочинение Вани на свободную тему. Стряпня немудрящая, но Софье Ивановне она чем-то понравилась.
«Он часто сидит возле наших дверей на складном стуле и слушает улицу. Мимо него идут люди по своим делам. Он завидует им. Завидует не их молодости и не тому, что они останутся жить, когда его не станет. А тому, что они идут на работу и нужны другим.
Он не ходит на работу. Он пенсионер.
Иногда он берет за руку свою внучку и идет на свидание с собой. С тем собой, который был раньше. Его молодость не стареет. Самый большой угловой дом на нашей улице он построил после войны, на месте разрушенного бомбой. А громадный, кирпичный с колоннами — сразу после революции. В нем жили горластые парни с рабфака. Они пели: «Наш паровоз вперед летит…» — и мечтали о мировой революции. С годами дом несколько раз менял свой цвет. Сейчас он красный с белыми колоннами.
Он стар и пережил три войны. Его руки холодны как лед — потому, что отдали людям все свое тепло. Я часто хочу спросить его: «Что такое счастье?» И не спрашиваю, потому что не знаю, смогу ли я хоть когда-нибудь ответить на этот вопрос так, как ответит мне он: «Счастье в том, чтобы не унести с собой и крупицы тепла».
Когда она кончила читать, ребята долго молчали. Сочинение не походило на привычное школьное сочинение, и они не могли никак решить, хорошо это или плохо.
Первым, как всегда, решился Дорда.
Все обрадовались. Ваня услышал, как впереди него шумно вздохнул Вагин, и отрешенно подумал: «Высмеет Дорда…» Но Толик был непривычно серьезен.
— У нас пока нет биографии, правда? — спросил он. — Белосельский прав. Я где-то читал, что жизнь дана один раз, но можно прожить ее, как одну, а можно и как десять в одной. Я с этим согласен… Я хотел сказать… Герой книги — это ведь отношение к жизни, верно? У Белосельского тоже отношение…
— А я не согласен, — сказал Сеня Вагин, — конечно, у Белосельского здорово получилось, только мне не нравится. Разве старик один этот дом строил? А то, что у него руки холодные, так это еще не доказательство. У нашей бабки руки тоже холодные, а она за всю жизнь никому добра не сделала… ее даже родные не любят, не то что чужие.
Ребята засмеялись, начали отпускать шуточки, но Сеню было трудно сбить. Он был невозмутим и строг прокурорской строгостью.
— Если человек всю жизнь работает, какая же это заслуга? Без работы человеку нельзя. Заслуга — когда подвиг, когда жизнь на карту ставят. И потом, мы металлисты, а если для Белосельского главное — дома строить, пусть идет в строительное училище!
— Сенька, что ты городишь?! — закричал Дорда. — Строить — это же образно! Ты как хочешь, а Ванька правильного старика дал!
Сеня упрямо наклонил голову и сунул руки в карманы. Он никогда не сдавал позиции без боя, тем более сейчас, когда был убежден в своей правоте.
— Мы будем слесарями, и надо учиться работать как следует, а не в облаках летать…
— Витать, — машинально поправил Ваня.
Разгорелся спор. Одни поддерживали Сеню, другие Ваню.
— Хорошо работать не заслуга, Вагин прав, — утверждал Федор, — мечтать можно. Смотря о чем и для чего… Манилов тоже мечтал. А что еще старик сделал, кроме домов?
…Мария Кирилловна уронила ложку, Ваня вздрогнул.
Дядя еще продолжал говорить, и Ваня с удивлением услышал последнюю фразу:
— Вообще-то, я тобой доволен. Ты выполняешь волю отца, и это меня радует. Из училища на тебя никаких жалоб не поступает. Я написал Георгию обо всем. Думаю, он тоже будет доволен.
— Спасибо, дядя Боря.
— Ну, что ж, сынок, я рад, что мы с тобой наконец поняли друг друга. Давай, двигай вперед, трудись; и все образуется.
Борис Иванович был доволен разговором и Ваниным послушанием.
— Ванечка, принеси, пожалуйста, из холодильника бутылку «Байкала», — попросила Мария Кирилловна.
Возвращаясь из кухни, Ваня услышал нервный шепот Марии Кирилловны:
— Борька, сказать ему, что Георгий звонил?
— Погоди, Машенька, Жорка крутит туда-сюда… То требовал «ежовых рукавиц», чуть ли не голодом держать, и вдруг… Нельзя так. Парень только вошел в русло, попривык…
Ваня разволновался. Значит, отец звонил? Почему же они скрывают? Просто так отец не будет звонить… А вдруг домой?!
Он сел на тумбу для обуви, чтобы собрать воедино скачущие мысли и успокоиться. Но успокоения не пришло, проснулась тоска по матери, захватила с такой силой, что хоть волком вой от невозможности увидеть мать сию минуту.
Позвонил звонок. Ваня открыл дверь и увидел Сергея. Он был пасмурен, с влажными глазами и вялыми движениями.
— Что с тобой? — забеспокоился Ваня. — Проходи…
Ваня отнес «Байкал» тетке и провел Сергея на кухню.
— Что случилось? — спросил он, тревожась, и от этой новой тревоги его собственная отошла в тень.
Сергей сел на табуретку и сгорбился, свесив руки между колен.
— Славка из училища уходит.
— Как уходит? — не понял Ваня. — Совсем?
Сергей промолчал. Ваня смотрел на его стриженую макушку. Сквозь черный ежик беспомощно просвечивала белая кожа.
— И куда?
— В колледж.
— Какой колледж?
— В мореходку на Каменном острове. Ребята ее так зовут. Там у него приятель нашелся. Сказал, что примут Славку, лишь бы здоровье не подвело…
— А Марина Павловна?
— А что Марина Павловна? Славка с Федькой чуть не подрались сейчас… А бабушка сказала, что человек имеет право на ошибки… И что вообще никто не имеет право приказывать человеку, кем быть.
— Та-ак, — сказал Ваня неопределенно.
По всем правилам игры, в которую судьба и родители играли с ним, он должен был бы сейчас позавидовать Славке. Но зависти почему-то не было.
Было неясное чувство вины и понимание своей невольной причастности к Славкиному бегству из училища. «Да, да, именно не уходу, а бегству», — подумал он и спросил:
— Может, Федор его уговорит?
— Не-ет… Славку не уговоришь.
— Допустим… Послушай, Серенький, может, это и к лучшему? Наверное, мореходка ему ближе по характеру? Да не горюй ты так уж. Твой брат не дурак, знает, что делает.
Сергей вздохнул. Он продолжал сидеть, не поднимая головы, и от всей его фигуры шла горькая волна печали.
— Так не годится, — сказал Ваня обеспокоенно. — Трагедии нет. Твой брат жив и здоров.
Сергей поднял голову. В глазах его стояли синие слезы.
— Я не поэтому, — сказал он сердито. — Думаешь, я радовался, когда он в ПТУ пошел? Как же… Мало меня тыкали носом из-за этого? Я по другому… Я же был в училище, видел… Там этот самый комиссар что надо, и Федор там, и… Я бы ни за что от товарищей не ушел. А ему наплевать. Обидно…
Слеза не удержалась и скатилась по щеке. Сергей отвернулся, стыдясь слабости, и поспешно стер ее след ладонью.
— Я тебя понимаю, — сказал Ваня. — Однажды отец поехал по делам в Колхиду и взял меня с собой. Красота там такая, что дух захватывает… Думал, что век не захочу домой в камень, асфальт… И знаешь, когда отец сказал, что пора возвращаться, я обрадовался и не мог дождаться, когда наконец сядем в поезд. Я все думал: почему? Потом понял: у меня там не было товарищей… Серенький, ты же не в силах сделать Славку другим?
— Не могу, — печально сказал Сергей.
— Значит, придется принимать его таким, какой он есть.
— Не получается, — еще печальней сказал Сергей.
Ваня улыбнулся и похлопал Сергея по плечу.
— Ничего, старик, со временем научишься. Пойдет Славка на корабле вокруг света, увидит незнакомые страны, привезет тебе ветку коралла… ты еще гордиться будешь братом.
— Ну и пусть, — упрямо сказал Сергей. — Хоть сколько угодно. А я Вальтера никогда не брошу… и тебя тоже.
Ваня поперхнулся улыбкой. Тоска по матери выползла из тени и защемила сердце. Он взглянул на часы. Было без двадцати семь. Впервые за весь день он пожалел, что договорился встретиться сегодня… А телефона у Аленушки нет.
— Послушай, Серенький. Мне сейчас нужно уйти… Ненадолго, ты не сердись. Хочешь, иди в мою комнату, подожди меня, ладно? Там на тумбочке новые журналы. Я скоро.
Сергей кивнул.
— А «Техника — молодежи» новая есть?
— Есть. И «Вокруг света».
Ваня решил, что за двадцать минут он вполне успеет дойти до «Молнии» пешком.
Даже сейчас, несмотря на нервозное состояние души, он не хотел отказать себе в удовольствии общения с улицей. Ваня долго не мог понять, чем его так привлекают ленинградские улицы, чем же отличаются они от виденных в жизни и в кинофильмах улиц других городов? Потом понял. Низ, первые два этажа, которые занимали магазины со стандартными квадратными витринами, ателье, кафе, — такие же, как и везде. А вот верхние этажи — неповторимые. Их не сравнить ни с чем.
Вот, например, дом: высокий, важный купчина, с надутыми, точно щеки, полукруглыми выступами по бокам. На крыше круглая башня с колоннами, точно макет Исаакия, но без шпиля.
Рядом — пятиэтажный, из серого пупырчатого камня, будто и в жару мерзнет, а для тепла опоясался широким лепным балконом под самой крышей.
Так и кажется, что выставил сумрачный домина каменный лоб и задумался навеки.
А на следующем, шестиэтажном, с разными окнами, каждый этаж будто сам по себе — выстроились отдельные домики вдоль крыши… Башни, арки, выступы, беседки… Если смотреть на них вечером, видится на закатном небе волшебный город, живущий загадочной, отдельной жизнью.
Город, существующий одновременно в разных веках. Прошлое и настоящее живет на одной улице.
Ваня не рассказывал о своих наблюдениях и мыслях Аленушке. Боялся, что она не примет их, и тогда появится между ними предел понимания. Этот предел хуже ржавчины может погубить самую крепкую дружбу.
Но именно сегодня он собирался осторожно ввести Аленушку в свой загадочный мир верхних этажей. Ему было там пусто одному.
Аленушка уже ждала его возле кинотеатра. Стояла лицом к мостовой и задумчиво наворачивала на палец пушистый хвостик косы.
— Здравствуй, — сказал Ваня, подойдя к ней сзади.
Они виделись сегодня в училище, но это слово Ваня любил и знал, что сейчас оно прозвучит иначе, значимей.
Аленушка обернулась. В янтарных глазах вспыхнула радость сбывшейся надежды.
— Здравствуй. Я боялась, что ты опоздаешь.
— Почему?
— Ну, я не знаю… Мало ли что. Все же бывает, правда?
— Правда. А ты ждала бы или ушла?
— Ждала. Ты бы все равно пришел, правда?
— Пришел. Даже из космоса.
Аленушка улыбнулась. Она любила фантастику, и в ее улыбке было знание предмета.
— Тогда бы ты не пришел, а прилетел.
— Нет, сначала бы прилетел, а потом пришел.
— Вот видишь, пришел бы, а меня нет. Разве это хорошо?
— Это ужасно, Аленушка. Ты, пожалуйста, не уходи.
— Я не уйду.
В ее словах была вера в себя и в него. Ваня невольно вспомнил о Славке.
— Знаешь, Димитриев уходит из училища.
Аленушка удивилась. Непонимание изменило ее лицо, и перед Ваней оказалась не прекрасная девушка, а девчонка с открытым ртом.
— Как уходит? Почему? Зачем?
Ваня пожал плечами. Он страшился, что Аленушка может узнать о драке. Он чувствовал, что она будет оскорблена, хотя многие девчонки на ее месте были бы польщены. И может быть, именно поэтому ему стала так дорога Аленушка, а не те, другие…
Девчонка стиснула кулачки и потребовала со школьной категоричностью:
— Вы же товарищи. Вы должны его уговорить! Он не имеет права!
— Имеет, — сказал Ваня. — Человек имеет право сам выбирать свою дорогу. Разве это плохо?
Девчонка исчезла. На ее месте снова стояла девушка с русой косой и янтарными доверчивыми глазами. Встревоженная девушка.
— А ты? — спросила она тихо. — А ты… не уйдешь?
Ваня вспомнил подслушанный разговор. Вернее, не вспомнил — он был все время в нем, с той самой минуты, когда он услышал и осмыслил его. То уходил на задний план под давлением чужих бед, то снова возникал, заставляя сердце биться с удвоенной силой. Может быть, Аленушке передалось его состояние? Он вспомнил печальную макушку Сергея, комиссара, с его страстной верой в необходимость умелых мужских рук, и подумал, что, в конце концов, он сможет поехать на несколько дней и повидаться с матерью.
— Я не уйду, Аленушка…
Она не поверила. Может, она знала его лучше, чем он знал себя? Говорят, у любящих женщин это бывает… Или почувствовала неуверенность ответа?
— Я не смогу уйти, понимаешь?
— Даже… а если твой отец прикажет?
Ваня расстроился. Неужели он так очевидно мягкотел, что даже Аленушка это видит?
— Даже. Через три месяца я получу паспорт.
— Это имеет значение?
— Не знаю. Мне кажется, имеет. Для полноценности.
Она улыбнулась с доверием и нежностью.
— Ты хороший… и гордый!
Аленушка сказала это с таким убеждением, что Ваня поверил ей.
— Знаешь, комиссар как-то рассказывал нам, что во времена Ивана Грозного люди давали клятву служить своей родине, кто во что пригодится. Можно, конечно, по-разному понимать это. Я понимаю, что человек должен быть там, где он необходим. Именно он. И его знание. Здесь я это чувствую. Как бы тебе это объяснить?.. Видишь ли, у меня есть руки и есть голова… Мне кажется, я многое смогу сделать, соединив их. И не только для себя смогу. Понимаешь?
— Да, — сказала Аленушка.
Ваня взял ее за руку, и они медленно пошли по улице, соединившей в себе прошлое, настоящее и будущее.