Тот злополучный день, когда Сергей с Вальтером явились в училище и устроили сыр-бор, Славка не мог вспомнить без содрогания. Такие дела и грудному ребенку нельзя прощать.
В тот день оскорбленный Славка дал себе твердое слово, что примется наконец всерьез за воспитание брата. Пока отец в отъезде, он главный мужчина в доме. Сергей обязан его уважать, а вместо уважения преподносит одну пилюлю за другой. Вчера в школе каких-то дел натворил, сегодня в училище пожаловал, а завтра что?
Нет, хватит, мальчики-девочки, хватит. Свобода без осознанной необходимости приводит к анархии. Пора, пора браться за мальчишечку железной рукой, иначе он такое натворит…
Воображение подсказывало Славке самые неприглядные варианты нравственного падения младшего брата. Отрицательные вершины, до которых может подняться безнадзорный шестиклассник, если его вовремя не придержать. Это его долг. Долг старшего брата, врио главного мужчины в семье.
Решение было принято. Осталось малое — изыскать время для воспитательной работы.
Прошло уже три дня, а Славка так и не сумел поговорить с Сергеем?
Тренировка по баскету.
Культпоход в театр.
Комсомольское собрание, посвященное военно-практической работе.
И кроме всего этого, масса других неотложных дел. Славка давно заметил, что эти маленькие дела возникают неизвестно откуда и отбирают уйму времени. Конечно, человек волен: может их делать, может оставить на потом. Или вовсе отбросить. Но почему-то именно мелкие дела люди выполняют охотнее, ущемляя права неотложных. С неотложными все ясно: сделаешь — будет так, не сделаешь — этак. Полная свобода выбора. А с мелочами никогда не знаешь, как обернется.
Сергея дома не было. Бабушка сидела на кухне одна, погруженная в печаль, держала перед собой какую-то синюю бумажку.
Славка разгневался. Что за дела? Он с таким трудом наскреб время для важного разговора, не пошел на концерт, отказался от личной жизни, а этот малолетний негодяй изволит отсутствовать! Опять влипнет в какую-нибудь историю.
— Где Сергей? — спросил Славка, целуя бабушку. — Опять где-то шляется? Совсем от рук отбился.
— У каждого свои дела, — сказала бабушка неопределенно.
— Знаем мы его делишки. Ты ему все прощаешь… Ты прости меня, ба, но нельзя же так, в конце-то концов.
— А как можно?
— Железной рукой.
— Любопытно. Откуда у тебя эти знания? По личному опыту?
Славка вымыл руки и сел за стол.
— Ну-у, сравнила! Я был совсем другой.
— Жаль…
Славка не понял, кого она имела в виду, его или Сергея, но уточнять не стал. Он хотел есть и надеялся переписать сегодня у Мели с диска «Пинк Флойд». Совесть его чиста: Сергея нет дома и, если воспитание срывается, то по вине самого же Сергея. Пусть теперь на себя пеняет.
Бабушка встала, опираясь руками о стол, и зашаркала тапочками тяжелее обычного. Выглядела она плохо: под глазами набрякли мешки, руки дрожали.
— Что с тобой, ба? — спросил Славка и обратил внимание на бумажку, которую бабушка не выпускала из рук. — Что это?
Бабушка вздохнула и молча положила бумажку на стол перед Славкой. Он пробежал глазами по тексту, ничего не понял и прочел заново. Мальчики-девочки, с ума сойти!
— Докатились! — гневно вскричал Славка. — В семье Димитриевых именно этого не хватало! А все ты, с твоим либерализмом: переходный возраст, переходный возраст… вот перейдет негодяй из семьи в колонию. Что тогда скажешь?
Бабушка взяла повестку, сунула ее в карман кофты и стала молча наливать борщ в тарелку.
— Почему ты молчишь? Разве я не прав? Что он натворил?
— Ничего…
— Ну, здрасте! А это как понимать? — спросил Славка, ткнув пальцем в повестку из милиции.
— Это недоразумение, — сказала бабушка, — разберутся, я думаю. Там тоже люди, и у них, надеюсь, есть дети.
— А я, значит, не человек? Мне ты ничего не хочешь объяснить? И потом, невиновных, насколько я знаю, в милицию повестками не вызывают. Значит, в чем-то виноват. Ну, хорошо, хорошо, я сам пойду с ним в милицию. Когда там? Третьего октября? Посмотри в календаре, какой это день? Пятница? Черт, в пятницу мне не с руки… Контрольная по черчению. Придется отпрашиваться у комиссара, объяснять…
Славка был не просто возмущен, он был взбешен. Завтра все училище узнает, что его брат попал в милицию. Мало ему своих бед… И в то же время он был горд своей проницательностью. Все произошло, как он и предполагал, только гораздо быстрее. Теперь они наконец поймут, что он был тысячу раз прав тогда, у комиссара. Он один предвидел, чем кончатся все Сергеевы штучки.
— Ты не пойдешь, — сказала бабушка.
В ее тоне и словах была непреклонность.
— Почему? — удивился Славка. — Думаешь, комиссар не отпустит? Или не хочешь, чтобы он узнал?
Бабушка повернулась к нему.
— Ты не слышишь брата, Вячеслав. Ты слышишь себя. И, прости меня, он тебе не верит.
Славка растерянно уставился на бабушку. Глаза ее неестественно сверкали, и свет их падал на лицо, высветляя каждую морщинку. Она резко поставила на стол второе и села напротив Славки. Он понял, откуда шел этот неестественный блеск: ее глаза за очками были полны слез.
— Ба, что ты… — забормотал Славка ошеломленно. — Все, конечно, бывает… Ты усложняешь. Мы с Серым всегда были друзьями.
Бабушка кивнула. Непролитые слезы стояли за очками горячими озерами. Она достала платок и промокнула глаза.
— Были… Поэтому тебе и не надо идти.
— Но кто-то же должен пойти с ним. Ты нездорова…
— Это неважно. Когда у человека беда, ему нужен друг, а не судья. Так что извини… Я ждала тебя, надеялась, но… тут уж ничего не поделаешь. В беде брата — ты чужой.
— Ванюша, кофейку?
Мария Кирилловна задавала этот вопрос каждое утро, и каждый раз Ваня вежливо отказывался. Из принципа. Единственным отступлением от правила, которое он сам установил, был вечерний чай. В училище кормили только завтраком и обедом. Но Мария Кирилловна не сдавалась. В ней жила неистраченная материнская жажда заботы; она надеялась, что Ваня постепенно перестанет чувствовать себя в доме чужим.
Борис Иванович разговаривал с Ваней редко. Встречались они обычно за вечерним чаем, да и то не каждый день. На заводе запускали в серию новую модель, и главного инженера, по его словам, разрывали «на три неравные половины» — конструкторское бюро, цеха и заказчик.
Из училища на Ваню жалоб не поступало. Занятия он посещал исправно. Никаких мер к нему принимать не надо. Значит, порядок, все идет, как должно быть. Борис Иванович был доволен.
Внешне это так и было.
Ваня сам определил расстояние в отношениях с дядей, невольно перенеся на него свою обиду на отца. Борис Иванович понимал это и не мешал племяннику определиться в новой жизни. Втайне он даже гордился, что Ваня принял поворот судьбы без нытья и жалоб. Достойно, как и подобает Белосельскому. И терпеливо ждал, что пройдет какое-то время — и Ваня оттает. Главное — не суетиться и не дергать человека. Дать ему оглядеться самому.
Внешне Борис Иванович был так же, как и Ваня, сдержан и немногословен. Встречи их происходили так: усаживаясь за стол, Борис Иванович прежде, чем приступить к чаепитию, задавал Ване несколько вопросов:
— Как жизнь?
— Порядок.
— Занятия?
— Нормально.
— Профессию осваиваешь?
— На уровне.
— Прекрасно. Так держать. Передай мне, пожалуйста, сахарницу…
И разворачивал газету или погружался в чтение деловых бумаг. Иногда вместо сахарницы он просил масленку или сухарницу — сути дела это не меняло.
Борис Иванович был строг и принципиален. Взяли курс на перевоспитание трудом — нечего и миндальничать. Ваня самолюбив.
А между ними металась Мария Кирилловна, страдая от мысли, что с Ваней обошлись несправедливо, и не знала, как эту беду поправить.
— Ванечка, кофейку?
Это все, что она могла.
— Спасибо, тетя Маша, — начал было Ваня в своем обычном ироническом тоне — и замолчал.
По впалым щекам тетки текли медленные слезы. Она прижала пальцы к вискам и заговорила нервным высоким голосом, не глядя на Ваню. Так, словно кроме Вани в кухне были и отец, и мать, и дядя Боря.
— Это ужасно, ужасно… Все показывают характеры… Кто кого! Вы, Белосельские, как жернова… Из принципа перемелете и себя и других…
Ваня взял теткины руки, отнял от висков, как это делал Борис Иванович, когда она начинала нервничать, и накрыл своими ладонями. Ее пальцы были холодными и вялыми.
— Что ты, тетя Маша? Я опаздываю, а ты обещала кофе. И если дашь еще и бутерброд, будет совсем здорово.
Мария Кирилловна стояла неподвижно, глядя перед собой неподвижными пустыми глазами. Смысл Ваниных слов она поняла не сразу. А когда поняла, кинулась к холодильнику и начала вынимать из него все, что там было припасено на много дней.
— Тетя Маша, да здесь роту солдат обкормить можно! А я малогабаритный, мне столько не съесть.
Ваня смеялся, стараясь развеселить тетку, а она возбужденно говорила, говорила, еще до конца не поверив в удачу:
— Ну, да… то есть я не знаю. Ты молод, молодым надо есть… а впрочем, я отстала от жизни. Может быть, сейчас мода на голодание?.. Ванечка, а кофе?
Ваня залпом выпил остывший кофе, погладил тетку по голове и выбежал из квартиры. Он готов был высечь себя сам, как гоголевская унтер-офицерша. За все прошедшие дни, за все безобразия, которые он творил над слабой и любящей теткой Машей. Жернова… Как она точно сказала. Самовлюбленный тупица, вот кто ты, Иван Белосельский.
Ему было плохо и стыдно. И он обрадовался, когда увидел во дворе Сергея, понуро сидевшего на ящике.
— Привет, — сказал Ваня.
Сергей молча кивнул. Ваня взглянул на часы и сел рядом.
— У меня в запасе десять минут. Что еще случилось?
— Ничего, — сказал Сергей, — повестка из милиции.
— Так, — сказал Ваня, — если это называется «ничего», тогда еще не вечер. Ну, и что будем делать?
Сергей поднял голову. В таких случаях даже самые близкие люди чаще спрашивают: «Что ты будешь делать?» Славка вчера орал: «Допрыгался!» Получалось, что Сергей одно, а Славка — совсем другое… Ну и пусть. Зато Ваня с ним. Друг, оказывается, иногда бывает роднее брата…
— Вот так-то лучше, — сказал Ваня, — а то сидишь и нос на квинту. Мы с тобой мужики — расхлебаем. Марина Павловна знает?
Ваня был знаком с бабушкой Сергея издали. По случайным встречам во дворе. У Сергея Ваня не мог бывать из-за Славки, считая для себя унизительным бывать в доме недружественного человека как бы за его спиной.
— Конечно, знает. А как же иначе? — удивился Сергей.
«Это здорово, что парнишка не знает, как бывает иначе», — подумал Ваня. От своего отца, а может, и от дяди Бори он постарался бы скрыть.
— Когда назначено аутодафе?
— Чего? — не понял Сергей.
— Сожжение на костре за идею.
Сережка улыбнулся польщенно.
— Ты скажешь… Третьего октября, это пятница. К пятнадцати ноль-ноль.
— Пятница, пятница… По пятницам у нас школа. Последние два урока — черчение, и, кажется, будет контрольная… Н-да, а впрочем, не беда. Поговорю с комиссаром. Он отпустит и скорее всего посоветует, что делать. И держи нос выше, не радуй Ефимова постным видом. Для таких типов нет выше радости, чем чужая беда.
— Плевал я на него, — сказал Сергей, — ему Вальтер наподдал — будь здоров.
— Да ну-у? — Ваня засмеялся. — Изловил-таки?
— Вместе с Нарыковой. А Интерпол подсмотрела и раззвонила на всю школу. Светлана сказала, что мы положили на всю школу пятно и чтоб я немедленно привел в школу бабушку. Я сказал, что не приведу, она не виновата. А если я виноват, то сам и отвечу за себя.
— Знаешь, Серега, в вашей неполной средней школе отличные парни произрастают! Как говорит наш математик: «Я доволен». А сбор будет?
— Будет. Директор сначала не разрешила. «Не было, — говорит, — еще такого случая, чтобы исключали из пионеров. Это позор на весь Ленинград». А Светочка ревела прямо в кабинете, что это я во всем виноват. Они хотели не делать сбор, а то и так шума много. А я нарочно подговорил Нарыкову и Вальтера, чтоб они отлупили Ефимова, и теперь меня надо исключать.
— Откуда ты все это знаешь?
— А Интерпол на что? — Сергей усмехнулся. — Она всегда все знает. А наша Антонина сказала директорше, что это дело пионерской дружины и они сами должны решать, кого исключать, а кого нет. И что такой позор она готова снести, если на пользу дела.
— Ты уверен, что Ефимова исключат?
— Уверен. Если такие в пионерах, тогда… тогда галстук действительно стоит всего семьдесят восемь копеек.
Ваня поднялся, протянул Сергею руку.
— Я пошел. Держи лапу, друг. И готовься. Тебе тоже воздадут на сборе, чтоб не швырялся галстуками. Снесешь?
— Снесу, — сказал Сергей. — Я все снесу, только чтоб по-честному, а не шито-крыто. Ты придешь?
— А как ты думал? Разделим по-братски синяки и шишки.
К училищу Ваня примчался за несколько минут до звонка. Настю он увидел издали и обрадовался, что успеет переговорить с нею до начала занятий.
Его окликнул Перов и приказал быстренько, нигде не задерживаясь, снести рулон чертежей в мастерскую Виктору Львовичу. Ваня чертыхнулся мысленно, но чертежи взял покорно. С Перовым лично судьба его пока не сводила, но из разговоров ребят он знал, что, с точки зрения Перова, в училище у ребят нет других дел, кроме беспрекословного выполнения его приказов. Парни говорили, что с ним лучше не связываться, иначе зачислит в разряд «хулиганствующих элементов» — и пропал человек. На каждом собрании будет склонять фамилию провинившегося и вопрошать: «До каких же пор?..»
В мастерской было пусто. Группа была еще в столовой. Ваня положил рулон на стол и решил подождать Настю на лестничной площадке.
Мимо проходили парни и девчонки, обтекая Ваню безразличной толпой. Только Семенюк приостановился и сказал:
— Привет.
— Привет, — ответил Ваня.
Ему искренне было жаль Петра. На предложение Вани заниматься вместе Семенюк ответил, что вся эта мура ему в школе надоела. Отец его всю жизнь слесарит без высшей математики, и он как-нибудь перетопчется.
Тем более что училка в школе всегда говорила, что у него нет способностей к математике и ему прямая дорога в ПТУ. Он и пришел в ПТУ, так что Белосельский может успокоиться и не дергаться.
Ваня ответил, что он не дергается, а просто хочет помочь. Он верил, что ему удастся преодолеть болезненную обидчивость Петра. Должен он когда-нибудь понять, что другого выхода у него просто нет?
Дорда охватил Ваню веселым взглядом и сказал с издевочкой:
— Графу Монте-Карло общий привет!
Парни притормозили, ожидая реакции. Ваня улыбнулся Дорде ослепительной улыбкой:
— Славному Риголетто от графа — персональный!
Раздался смех. Дорда подскочил к Кузнецову и Димитриеву.
— Слыхали? Валаамова ослица заговорила!
Димитриев равнодушно пожал плечом и пошел вперед. Ваня его не интересовал, и все связанное с ним тоже. Кузнецов оглянулся.
— Белосельский, пошли. Сейчас звонок.
Ваня кивнул: я сейчас, не опоздаю.
Федор кивнул в ответ и не спеша двинулся в мастерскую. Ваня с уважением смотрел на его широкую несуетливую спину. Вот человек… Присматривался, присматривался и пошел навстречу просто, словно и не было никакого вакуума.
А может, только так и надо? Посылать к черту всякие надстройки, чтобы не заслоняли истину? А то порой и не разберешь, что там, под этой надстройкой, — база или яма с претензией.
Дорда задержался, оценивая ситуацию. И сказал примирительно:
— Как трудовые мозоли, граф, не саднят?
— Бывает, — сказал Ваня, — но мы с вас пример берем. И не отчаиваемся.
По лестнице поднималась Настя. Рядом с нею бежала вприпрыжку Захарова и возбужденно тараторила, шмыгая острым носиком. Настя была расстроена — Ваня понял это сразу, едва увидел, как она навертывает на палец кончик косы.
— Аленушка, — позвал Ваня, — я ждал тебя.
Настя сказала рыженькой:
— Ты иди, Галя, я сейчас.
Галя улыбнулась Ване понимающей улыбкой, сделала многозначительные глаза и ушла. Настя покраснела и посмотрела на Ваню виновато. Он понял, что ей стыдно за подругу, и поспешил на помощь:
— Не обращай внимания, Аленушка.
— Не люблю, когда несправедливо. Разве можно, не зная человека, говорить о нем плохо?
— Это Галя?
— Да. Спросила, как я отношусь к Димитриеву. Я сказала: хорошо. Тогда она стала говорить, что он… в общем, нехороший… Много о себе понимает.
Ваня подумал, что в декларации рыженькой есть зерно истины.
— Димитриев неплохой парень, — сказал он, — она просто его не знает. У меня к тебе дело, Аленушка. Нужно срочно поговорить.
Настя встревожилась. Ваня поспешил ее успокоить, стремительно раздумывая: стоит ли вмешивать Настю в это дело? Любую, даже малюсенькую, несправедливость она переживает бурно, будто рушится мир. Но за эти две недели Ваня привык делить с Настей каждую мысль и знал, что она будет по-настоящему обижена, если он пойдет в бой за Серегу один.
— Со мной порядок. Сергею пришла повестка из милиции.
— Сергею? За что? — удивилась Настя. — Неужели за этот замок?
Ваня улыбнулся ее непониманию. Конечно, для нее это звучит дико, и для большинства людей тоже.
— Чему ты удивляешься? Неужели ты думала, что мадам, которая завела сберкнижку ребенку, не побежит в милицию из-за спички в собственном замке?
Прозвенел звонок, и вместе со звонком мимо них торопливо прошел Виктор Львович. Ваня ждал, что комиссар спросит, почему он еще не в мастерской, но Виктор Львович кивнул им, здороваясь, и прошел мимо.
Настя смущенно сказала:
— Идем, Ваня, нехорошо. После занятий встретимся, как обычно, ладно? Я считаю… нельзя Сережу одного в милицию. Нам всем надо, понимаешь? Так будет справедливо.
«Аленушка, — с нежностью подумал Ваня, — другой такой нет во всей Галактике!»
— Анастасия, в чем дело? Ты не слышала звонка?
В дверях второй слесарной стояла Бронислава, уперев руки в бока.
— Извините, я иду, — сказала Настя.
Брониславе показалось мало простого извинения. Настя была в ее власти и обязана была это прочувствовать.
— Нашла время амуры разводить! Месяца не прошло — и, пожалуйста, кавалеры… Что же дальше ждать?
Настя смотрела на нее распахнутыми глазами. Ваня шагнул вперед, заслонив собою Настю, точно взгляд Брониславы мог ее убить.
— Вы… — с трудом выговорил он. — Немедленно извинитесь!
— Ты с ума сошел, — удивилась Бронислава, — думай, о чем говоришь.
— Не надо, Ванечка, — вдруг спокойно сказала Настя. Она вышла из-за Ваниной спины. — Я не хочу, понимаешь? Я буду ждать тебя после занятий в кафе.
И пошла на Брониславу, пристально глядя ей в глаза. Бронислава невольно посторонилась, пропуская Настю, и взглянула на Ваню.
— А с тобой, наглец, мы еще поговорим.
— Минуточку, — сдерживая бешенство, тихо сказал Ваня, — я хочу, чтобы вы запомнили: я на «ты» только с близкими людьми.
— Это неслыханно! — воскликнула потрясенная Бронислава и уперла руки в бока. В этой позе она чувствовала себя уверенней. — Хорошо. Я-то запомню. Но и вы запомните: чтоб и близко к моим девочкам не подходили! Я не позволю забивать им головы шурами-мурами! А чтобы вы следующий раз знали, как разговаривать со старшими, я сегодня же напишу докладную директору. Нет, какая наглость.
— Не стоит, — вежливо сказал Ваня, — лучше напишите шведскому королю. Или в ООН.
И пошел в мастерскую, с трудом удерживая желание добавить еще пару слов.
Виктор Львович стоял возле своего верстака, рядом с дверью, и по его сочувственному взгляду Ваня понял, что он все слышал. «Ну и пусть, — подумал Ваня опустошенно, — чем хуже, тем лучше…» Единственным его желанием было желание поскорее увидеть Аленушку и убедиться, что она есть.
— Белосельский, подойдите ко мне, — позвал Виктор Львович.
Ваня, не успев дойти до своего верстака, медленно повернулся и медленно двинулся к мастеру, покорно готовясь выслушать все, что ему найдут нужным сказать.
Ребята прилежно работали, делая вид, что никого не интересует, почему Белосельский опоздал, хотя пришел раньше всех.
— Возьмите себя в руки, Ваня, — тихо сказал комиссар. — Впереди рабочий день.
— Я постараюсь, — благодарно сказал Ваня, — извините меня…
— Дело не в этом. Вы перебрали.
— Я понимаю. Трудно сдержаться, когда в душу болотными сапогами… И убеждена, что права.
Комиссар яростно подергал бороду и низко склонился над учебной картой.
— Иногда несгибаемая позиция — результат душевного паралича, а не убеждений, — сказал он, не поднимая головы. — Идите, работайте. Сейчас это главное. Да и не только сейчас…