Андрей Яковлевич, математик, не ходил, а катался от доски к доске, наполняя класс пронзительным голосом. Румяный колобок в роговых очках с выпуклыми стеклами и торчащими из розовых ушей пучками седых волос. Старшекурсники предупреждали новичков, что эти пучки — радары и математик ловит ими тишайшие подсказки.
— Что это у вас на доске? — кричал он и тыкал коротким пальцем, размазывая мел. — И это вы называете решением? Так я вам скажу: это Авгиевы конюшни! Извольте проверить знаки!
И катился к следующей доске.
Когда ребята приходили на урок математики, все восемь досок, стоящих на подставках вдоль стен, были загодя исписаны с обеих сторон задачами и упражнениями, которые Андрей Яковлевич составлял сам, сближая теорию с практикой. Таким образом, половина группы работала на досках, остальные в тетрадях.
Сам же Андрей Яковлевич бодро катался по классу, успевая взглянуть и на доски и в тетради. И если находил у кого-нибудь правильное решение, тут же оглашал его, смакуя и восхищаясь:
— Слыхали? Так я вам скажу: это красиво!
Через секунду его пронзительный голос раздавался уже в другом конце класса:
— Ну-ка, ну-ка, Кузнецов, покажите: каким путем вы шли? Та-ак… Так я вам скажу: здесь у вас уравнение приобрело лишний корень — икс, равный нулю… Любопытно! Э-э, Кузнецов, светлая голова, а что наворотили! Математика — это искусство, а искусство не терпит суеты. Так я вам скажу, хотя это уже сказал Роден: отсекай все лишнее!
Он садился рядом и начинал решать сам, увлекаясь и забывая, что он учитель, а не ученик.
Его любимое присловье: «Природа не терпит пустоты. Заполняйте мозги знаниями, иначе там образуется бе-ли-бер-да!» — знали наизусть все двоечники.
На уроках математики, как и на всех других, Ваня сидел за последним столом по-прежнему один. Точно в группе образовался некий вакуум и в нем существовал Ваня, одинокий, как косточка в сливе.
Отстраненность от группы в группе, как ни странно, начала вдруг плодоносить. Ваня вынужден был слушать преподавателей и с удивлением обнаружил в себе некоторые знания, а вместе с ними появился и интерес к учебе, чего отродясь не бывало.
Может, отцовские гены до сих пор мирно дремали, а теперь начали прорезаться, как зубы мудрости, с опозданием на полтора десятка лет?
Ваня обсудил эту тему с Аленушкой. О генах она ничего не знала и поэтому не верила, что такое вообще может быть. Ваня свел разговор к шутке, но две первые пятерки по литературе и четверка по физике совершенно убедили его, и он ощутил состояние душевного комфорта. Знай наших!
Ваня положил ручку и еще раз проверил решение упражнения, которое он окрестил «Эффект матрешки»: в круг радиуса вписан квадрат, в этот квадрат вписан круг, а в этот круг снова вписан квадрат и так далее, до следующей галактики… Вроде бы сумма квадратов найдена верно.
Он незаметно потянулся и взглянул на ближайшую доску. Возле нее потел Семенюк, безуспешно пытаясь обратить периодическую десятичную дробь в обыкновенную. Ему мучения были так очевидны, что Ваня не выдержал, высунулся из вакуума и зашептал:
— Пиши ряд… восемь дробь десять, восемь дробь сто… да не рядом, а ряд!
Математик прокатился вдоль столов шаровой молнией, и над головой Вани грянул гром:
— Белосельский, вы чем занимаетесь? Так я скажу…
И замолчал, потрясенный.
Глаза Андрея Яковлевича были намертво прикованы к доске Семенюка, и в них стыл суеверный ужас.
В класс тихонько проник Виктор Львович. Кивнул ребятам, — дескать, работайте, меня тут нет — и прошел вдоль стены за досками к свободному месту рядом с Ваней.
От комиссара пахло парикмахерской и дождем. Он вытер платком мокрую бороду и скосил глаза на раскрытую Ванину тетрадь с «эффектом матрешки». Ваня наблюдал за ним из своего вакуума, куда комиссару также не было хода.
— Порядок? — шепотом спросил комиссар.
— Естественно, — ответил Ваня, не снижая голоса.
Комиссар хмыкнул. В этом хмыканье было уважение. И Ваня с удивлением обнаружил в себе теплое чувство к комиссару.
Потрясенный Андрей Яковлевич не заметил прихода комиссара. Он смотрел только на Семенюка и осторожно придвигался к нему, будто опасался, что малейшее колебание воздуха рассеет Семенюка, как мираж.
— Петя, — слабым голосом сказал математик, придвинувшись к Семенюку вплотную, — скажите мне, Петя: чем вы занимались в пятом классе, когда все умные дети учили простые дроби?
Семенюк поспешно стер подсказанное Ваней и взглянул на учителя с подозрением.
— Ничего не делал, — на всякий случай сказал он.
— Я вам верю, — грустно согласился математик, — я вам очень охотно верю. А теперь скажите мне, Петя: что мы с вами будем делать дальше?
Стук мелков у досок затих. Все смотрели на Петра. Всеобщее внимание привело его в смятение. Петя вытер лоб пыльной тряпкой и сказал с обидой:
— Откуда я знаю? Я эту математику и в школе не рубил… А в ПТУ на кой она?
Дорда не выдержал и влез в разговор. Целых пол-урока его язык был скован дисциплиной. Молчание было для Толика пыткой, и он страстно обрадовался поводу.
— Верно Семенюк сказал! Мы слесарями будем, а не космонавтами. Наше дело…
— Зубило, рубило и кое-что железное, — подсказал комиссар.
Ребята засмеялись. После посещения завода эта фраза Дорды, с легкой руки мастера, стала лозунгом тупости.
Ребята смеялись, но большинство было согласно с Дордой. Все эти теоремы Пифагора, геометрические прогрессии и прочие индукции им достаточно надоели в школе. А в ПТУ зачем? Они пришли сюда учиться полезному делу, им отвлеченные теории ни к чему.
Андрей Яковлевич отправил Семенюка на место и печально покатился к своему столу.
— Если я не прав, пусть старшие товарищи меня поправят, — витийствовал Дорда, вербуя сторонников. — Я тоже в школе математику не тянул. Думал, хоть в ПТУ отдохну. Ни к чему слесарю вся эта премудрость, я так считаю.
— Вы не можете считать, — сказал Андрей Яковлевич, — потому, что вы еще не умеете считать. Вы даже о своей профессии ничего еще не знаете. Идите к доске.
Дорда растерялся.
— Кто? Я?
Он не ожидал вызова на дуэль. Домашнее задание было благополучно списано на перемене у Кузнецова, и Толик лез в спор, чувствуя себя в полной безопасности.
— Вы, Дорда, вы. Сейчас мы с вами поговорим на языке современных слесарей.
Дорда, вначале было погасший, тут же загорелся и бодро потопал к доске. Он любил сольные номера и был уверен, что бойкий язык поможет ему выпутаться из любой напасти.
Комиссар улыбался. В его улыбке была западня. Ваня насторожился. Дорда был ему симпатичен своей неистребимостью.
Андрей Яковлевич ждал Дорду, расправив плечи. Очки сверкали прицельно, и Ваня мог бы поклясться, что блики на выпуклых стеклах раскалены.
Дорда притопал к доске, подмигнул ребятам и уставился на математика плутоватыми глазами, предвкушая немалое развлечение. Наивный барашек на жертвенном камне, уверенный, что его притащили поиграть у священного огня.
— Попробуйте представить себе, Дорда, что на сверлильном станке идет обработка детали с механической подачей… Представили?
— Зримо! — воскликнул Дорда и снова подмигнул ребятам: давай, братцы, веселись…
— Отлично. А теперь напрягитесь, я даю условия задачи.
Андрей Яковлевич взял мел и начал писать на доске.
— Известно, что наименьшая подача — одна десятая миллиметра на оборот, а наибольшая — восемьдесят одна сотая миллиметра на оборот…
С лица Дорды медленно сползла улыбка.
— На какой оборот? — удивленно спросил он.
— Сверла, мой родной. Сверло делает круг, который на языке слесарей называется «оборот». — Голос математика источал мед и благоухал розами. — Число подач равно девяти, и все они образуют геометрическую прогрессию. От вас, Дорда, требуется, считая прогрессию возрастающей, определить вторую и шестую величины подач.
Взор Толика стал бессмысленным, словно учитель заговорил с ним на тарабарском языке.
— М-мы этого еще не проходили…
— Верно, Андрей Яковлевич, не было такого, — поддержали Толика ребята.
Западня на лице комиссара стала еще коварней. Ваня просто физически ощущал, как наслаждается комиссар ситуацией.
— Что вы говорите?! — истово удивился Андрей Яковлевич. — Ай-я-яй! Так я вам скажу: это вы проходили еще в школе! Дорда, я потрясен! Мы говорим с вами на языке слесарей, а вы меня не понимаете… Будьте добры, переведите задачу на математический язык.
Дорда неопределенно пожал плечами и промолчал.
— Кузнецов, помогите товарищу.
Федор медленно поднялся, прошел к доске, презрительно миновав жалкую фигурку Дорды.
— Второй и шестой член данной геометрической прогрессии можно определить по первому и последнему членам и числу ее членов.
Андрей Яковлевич воодушевился, подкатился к Федору, довольно потирая маленькие пухлые ручки.
— Слыхали? Это красиво, Кузнецов, садитесь. Итак, Дорда, что вы предпримете дальше? По какой формуле мы с вами найдем второй член, учитывая, что прогрессия возрастающая? Не знаете? Подождите, разве у вас нет свидетельства об окончании восьмилетки? Есть? И вы не знаете материал? Так я вам скажу, Дорда, это печально… Это нравственно печально.
Андрей Яковлевич повернулся к ребятам.
— Кто ответит? Может быть, вы, Димитриев?
Славка отбарабанил без запинки: материал в памяти был почти свеж — попался на экзамене вторым вопросом.
— Гениально! — восхитился Андрей Яковлевич. — Садитесь, Слава. Белосельский, как обозначается знаменатель прогрессии?
— Буквой «ку», — сказал Ваня и невольно взглянул на ухмыляющегося в бороду комиссара.
— Прекрасно! Семенюк, прошу прощения… Вагин, чему равен шестой член данной прогрессии?
Андрей Яковлевич катался по классу, взмахом руки призывая ребят к ответу. Вначале парни оглядывались присутствие комиссара сковывало, — но затем, увлеченные, забыли о нем напрочь. Разноголосица строптивых характеров исчезла. В классе истово трудился коллектив единомышленников — с неравными знаниями, но равный в стремлении узнать все про эту самую величину механических подач на сверлильном станке.
Забытый Толик понуро стоял у доски, как отброшенная прибоем щепка. В глазах у него было страдание. Может быть, именно в эти минуты у него появилась первая крупица жизненного опыта? Ваня пожалел Толика братской жалостью и тут же забыл о нем. Математик не давал передышки.
— Таким образом, Белосельский?
— Подставляя числа, получим, что «ку» равно корню восьмой степени из восемьдесят одной сотой, деленной на одну десятую.
— Прекрасно! Димитриев, как нам найти корень восьмой степени?
— Вероятно, по таблицам Брадиса…
— Да? Вы уверены? Так я вам скажу, Слава, что в таблицах Брадиса нет таблицы корней восьмой степени. Что делать?
— На логарифмической линейке, — предложил Вагин.
— У вас неплохая голова, Сеня, только вы еще не знаете, что с помощью логарифмической линейки можно извлечь только корни второй и третьей степени… Загадка, а? Детектив!
Ребята растерянно примолкли. Математик вкатился на кафедру и возвестил оттуда, смакуя каждое слово:
— Так я вам скажу, что делать: воспользоваться ма-те-ма-ти-кой! Извлечением корней! Кузнецов, справитесь?
Федор молча прошел к доске. Андрей Яковлевич некоторое время, склонив голову, смотрел на доску, точно на слух, по стуку мелка, определял правильность вычислений, затем, удовлетворенно потерев ладони, повернулся к ребятам.
— Есть и другие способы вычисления данного корня. Например, использование логарифмов с последующим использованием тех же таблиц Брадиса. Так вы поступали в восьмом классе. Видите, сколько способов решения очень простой технической задачи? Язык современных слесарей, Дорда, это вам не зубило, рубило и… как там? Что-то по поводу железа…
Ваня почувствовал, как затрясся стол. Это беззвучно хохотал комиссар, спрятав лицо в ладонях. Западня сработала. Толик покорно снес кару, и на плутоватом лице впервые за то время, что Ваня знал его, появились следы раздумья.
— Теперь вы узнали, для чего слесарю математика? Я доволен. Я вам скажу: то, что мы сейчас проделали, — азбука! Впереди вас ждет векторная алгебра. Вы начнете ее проходить по геометрии, в разделе преобразования пространства.
— Ничего себе! — вырвалось у Вагина.
Андрей Яковлевич развел в удивлении руками.
— Вагин! Светлая голова! Ай-я-яй! И вы забыли материал седьмого класса? Не ожидал… Так я вам скажу, что тогда вы только сталкивались с векторами, а теперь будете их изучать. Вся физика, к вашему сведению, построена на векторной алгебре.
— А на практике применяется? — спросил Федор.
Андрей Яковлевич тут же переадресовал вопрос:
— Димитриев, ответите? Нет… Печально. А Белосельский?
Ваня отрицательно помотал головой. Векторы… Поди догадайся, с чем их едят? Знакомство было давним и поверхностным. Пожалуй, при встрече они и не узнают друг друга.
— Так я вам скажу: на первый случай хотя бы для того, чтобы рассчитать параллелограмм сил, действующих на резец. Но это, я повторяю, это все азбука, азбука, азбука!
Он повернулся к доске, стер формулу и, кроша мел, написал крупно: 100 111 001 110 010.
— Кто прочтет, что здесь написано? Кузнецов?
Федор промолчал. Математик попытался вызвать Славку, Вагина, но и они не отважились. Дорда уже снова был на коне и рвался в бой. Ему не терпелось поправить свои дела, но сам руку поднять побаивался, ждал вызова. Андрей Яковлевич пропустил его, — видно, поберечь решил от новой беды. Дорда не выдержал, вскочил:
— Можно мне? Сто триллионов, сто одиннадцать…
Андрей Яковлевич только рукой махнул, — дескать, садитесь, Дорда. И он сел, возмущенный. Но тут же засомневался и спросил у Славки:
— Что раньше: квинтильоны или триллионы?
Ваня поднял руку.
— Можно, Андрей Яковлевич? Это двоичная система.
Ребята удивленно оглянулись, и Ваня почувствовал, как сквозь вакуум просочились одна-две вполне дружелюбные улыбки. Что ни говори, а общие интересы как-то сближают.
Андрей Яковлевич довольно потер руки, точно заранее знал, что Ваня не подкачает.
— Прочесть сможете?
— К сожалению… Я видел перфокарты, но…
— Ничего, ничего, — успокоил его Андрей Яковлевич, — это наживное. Так вот, в переводе на восьмеричную систему счисления это означает: сорок семь тысяч сто шестьдесят два. К чему я веду? Вы хотите стать слесарями-ремонтниками, и, если не ошибаюсь, высшего класса?
— Всем не добраться, — засомневался Вагин.
— Тогда нечего и огород городить, — резко сказал Андрей Яковлевич, — чтобы овладеть ножовкой, зубилом или рубилом, не надо кончать ПТУ, Образ пещерного слесаря дяди Васи у многих крепко заштампован в мозгах. Чистить! И немедленно. Иначе современная промышленность вышвырнет вас на обочину!
— Прошвыряются, — буркнул Семенюк.
Он сидел все это время молча, опустив глаза на крышку стола. Всем своим видом отрицая возню с формулами и прочую ерунду. Если бы все эти теории были нужны, — в школе не натягивали бы трешки, лишь бы выпустить. Семенюк хорошо помнил, что в восьмом были кадры и похуже его. И ничего, всех выпустили, на второй год никто не остался. Он твердо верил, что математик попусту придирается к нему, срывая плохое настроение.
Андрей Яковлевич пропустил реплику Семенюка мимо ушей.
— Как вы считаете: слесарь, даже с золотыми руками, не зная арифметики, сможет починить арифмометр? Так я вам скажу: не сможет! Нельзя жить вчерашним днем. Промышленность развивается бешеными темпами — электроника, электроника всюду и везде! Вы обязаны получить в училище такой запас знаний, чтобы создалась база для дальнейшего самообразования. Толчок для дальнейшего движения. И я вам скажу, дети мои: двигайтесь, пожалуйста, двигайтесь, двигайтесь!
Он замолчал, подтолкнул пальцем очки. В классе была тишина, и Ваня почувствовал, что у него шумит в ушах от напряжения.
— Бригады обслуживания электронно-вычислительных машин уже сейчас в основном состоят из механиков, а это и есть слесари-ремонтники высшего класса. Не зная двоичной системы, механик не сможет прочесть код сигнальных лампочек, а следовательно, поставить диагноз неисправности. Это сможет только тот механик, который разбирается в контрольной программе — тесте. И я вам скажу: не зная элементарной математики, вы не сможете освоить двоичную систему. И это уже не азбука!
Комиссар склонился к Ване, спросил шепотом:
— Думаете, дошло?
— Трудно сказать… Может, и не до всех сразу, но думать есть о чем.
Ваня с удивлением отметил, что вопрос комиссара содержал важную информацию: в нем комиссар не сомневался. Мелочь, а приятно. Черт возьми, думал Ваня, шишек насажали ему с запасом — не пора ли пригласить на пироги?
В библиотеку привезли из коллектора новые книги, и Федор с Вагиным отправились после занятий на разведку: кто-то из парней сказал, что есть два сборника фантастики. Библиотекарь сама увлекалась фантастикой, и Федор пытался затащить Славку, к которому она благоволила и часто выдавала дефицитные книги, вне очереди. Но Славка не поддался.
Утром, по дороге в училище, они твердо решили не задерживаться после занятий, а поехать пораньше в Измайловский сад, где сегодня давала концерт саратовская команда «Интеграл». Парни, которым посчастливилось попасть на концерт, были потрясены и утверждали, что «Песняры» уступают саратовцам. Славка охрип, доказывая, что нельзя сравнивать осовремененное кантри и тяжелый рок — совершенно разные направления. Билетов в кассе, конечно, не будет. Славка надеялся достать с рук, пусть и втридорога.
Славка хотел было напомнить Федору уговор, но передумал. К чему? Человек обычно забывает то, что хочет забыть.
Дорда исчез вместе со звонком, как всегда. У него тяжело болела мать, и на нем лежало хозяйство и младшая сестренка.
А Вагин колебался. Если бы Славка стал уговаривать, он охотно сдал бы крепость, невзирая на авторитет Федора и новую литературу, хотя не понимал современную музыку и не сумел бы отличить балалайку от синтезатора, даже на спор; Пошел бы из-за принципа, раз обещал.
«Все, что ни делается, — к лучшему», — решил Славка, оставшись один в коридоре училища. Правда, там мельтешили какие-то малознакомые деятели из других групп, но они не имели к Славке и его желаниям никакого отношения.
Каждое утро, отправляясь в училище, он мечтал провести операцию «Н», и всякий раз мечту заслоняли неотложные дела, мужская солидарность и Федор.
С того памятного дня, когда они с Федором провожали Настю, Славке ни разу не довелось встретиться с нею наедине. Разве скажешь другу: иди домой один, ты мне мешаешь?
И вот сегодня судьба вспомнила наконец о страдающем Славке и сжалилась. Правда, забывчивость Федора, конечно, не случайна, она сидела внутри Славки, как червяк внутри яблока, и потихоньку точила, отравляя радость неожиданной свободы. «Ну и бог с ним, — рассердился Славка, — никто ему не дал права превращать дружбу в путы»: Отбросив неуютные мысли, он принялся строить радужные планы: дождаться Настю, пригласить ее на концерт, а провожая домой, дать понять, что кое-кому в училище она не безразлична.
В поисках Насти Славка пробежал по этажам, заглядывая по пути во все кабинеты. В Славкиной группе занятия кончились сегодня раньше — заболел преподаватель спецтехнологии. Настиной группы нигде не было, и Славка решил, что судьба сыграла с ним шутку, подарив свободу не вовремя.
Он уселся в раздумье на подоконник и принялся вертеть свою свободу, как папуас консервную банку, не зная, куда ее приспособить. Может, снести повинную голову в библиотеку и положить ее перед железным Федором? Или отправиться на концерт одному?
В конце коридора показалась рыженькая лисичка из Настиной группы с кипой газет в руках. Заметив одинокого Славку, она замедлила шаг и прошла мимо него походкой первой красавицы, загадочно опустив подкрашенные ресницы.
Славка был слишком занят собой, чтобы увидеть манящий голубой свет в глазах лисички. Он по-свойски хлопнул ее по плечу и спросил: куда запряталась их группа? Оказалось, что Бронислава устроила аврал и девчонки моют окна и наводят уют в слесарной мастерской, а лисичку послали в библиотеку за старыми газетами. Работы еще часа на два, а потом лично она будет свободна…
Славка взлетел от радости на седьмое небо и крикнул оттуда, что страшно рад за нее и желает ей приятно провести время. Лисичка вспыхнула и объявила Славке, что он противный воображала и слишком много о себе понимает.
Славка так и не понял, отчего она вдруг обиделась. И не заметил, как она ушла. Он прыгал по седьмому небу в счастливой готовности петь оду Брониславе за то, что она заставила девчонок мыть окна и полы в мастерской.
Через два часа он, как бы случайно, встретит Настю возле училища, возьмет ее портфельчик и… С ума сойти, мальчики-девочки, через два часа! Сейчас четыре, значит, будет уже шесть… начало в восемь. Они же не успеют достать билеты! Да что эта Бронислава, совсем одичала, что ли? Ничего умнее не придумала — окна мыть!
Угнетенный сложностью жизни, Славка бродил по училищу, мрачно убивая время. Его оказалось много. Славка начал уже опасаться, что ему одному не справиться, и поспешил на крики и стук мяча в физкультурный зал.
Здесь шли соревнования по пинг-понгу на личное первенство. Судил комиссар. Славка затесался в толпу болельщиков. Очередная партия шла к концу. Счет вел верзила-третьекурсник в голубой олимпийке и белых шортах. Почти не двигаясь с места, он брал такие двойные закрутки и топсы, что болельщики буквально выли от восторга.
Славка тут же пришел к выводу, что сыграл бы не хуже. Во всяком случае подачи у него куда чище. Жаль, не записался вовремя, сейчас бы аплодировали ему, а не этому верзиле. А может, еще не поздно? Славка протолкался вперед.
В противоположном углу зала сидели рядком на матах Белосельский и Семенюк. «Интересное кино, — удивленно подумал Славка, — что у них общего?» Говорил один Белосельский, а Семенюк слушал с угрюмым видом, заранее отрицая все, что ему скажут.
Партия кончилась. Комиссар подошел к Белосельскому, сел рядом.
— Димитриев, идите к нам! — крикнул комиссар.
Белосельский повернул голову и посмотрел на Славку спокойно, но и без особой радости. Хочешь — иди, не хочешь — катись, — нам, как говорится, без разницы.
— Я опаздываю, Виктор Львович! — крикнул Славка и вышел из зала.
Возле доски приказов стоял старший мастер Перов Борис Егорович и что-то быстро писал в пухлой записной книжке. Он был, как всегда, важен и бдителен. Увидев праздношатающегося Славку, Перов захлопнул книжку и загородил Славке дорогу.
— Кузнецов? — строго спросил он.
Перов с трудом запоминал фамилии учеников. Это обстоятельство было причиной частых недоразумений. Нарушители пользовались его слабой памятью и подсовывали ему первую попавшуюся фамилию. Среди нескольких сотен учащихся обязательно оказывался человек с названной фамилией, и Перов всей административной мощью обрушивался на невиновного.
— Димитриев. Из двадцать пятой группы.
— Почему болтаетесь без дела?
Славка не привык к подобной форме обращения. Да и случайная встреча с Белосельским подпортила ему настроение. Перов подставлялся сам, и Славка не собирался упускать жертву.
— Видите ли, — доверительным шепотом начал он и оглянулся настороженно. Перов тоже оглянулся, заинтригованный. — Видите ли… дело в том… только между нами, понимаете?
— Да, да, — подбодрил Перов, тоже переходя на шепот.
— Дело в том, что я жду… Прекрасную Даму!
И Славка застыл в самой почтительной позе. С минуту Перов тупо смотрел на него, с трудом постигая сказанное. Лицо его от свисающего подбородка ко лбу медленно заполнялось краснотой. Слепо потыкав в нагрудный карман записной книжкой и не сказав ни слова, Перов быстро пошел к себе.
Навстречу ему бежал по коридору старшекурсник в рабочем халате. Увидев Перова, обрадовался и что-то спросил.
— Что? У меня нет времени! — рявкнул Перов.
Славка сочувственно вздохнул. Лично у него времени навалом. Он с удовольствием предложил бы его Перову.
Без четверти пять Славка выскочил на улицу и стал не спеша прохаживаться неподалеку, гадая: прозевал Настю или нет.
Она вышла через несколько минут и была одна.
Славка помчался вперед, чтобы перехватить Настю возле трамвайной остановки. Зачем ей знать, как он ждал ее все это время. Он оглянулся, чтобы убедиться, что Настя здесь, и увидел, как из училища вышел Белосельский, уверенно догнал Настю. В руках у него был ее портфель…
У Славки, что называется, потемнело в глазах. Мальчики-девочки, что это? Пижон! Проклятый московский выскочка и… Настя? Дурак, осел, шляпа! Вообразил черт знает что! Умница, искренняя, не такая, как все, как эта рыжая лисичка… Неужели она не видит разницы между ним и этим пижоном?
Славка в отчаянии пронесся мимо трамвайной остановки, чтобы эта парочка не заметила его, не вообразила… Стоп, мальчики-девочки, откуда Белосельский понял тогда, что он заглядывал в слесарную именно к Насте, а не к кому-нибудь другому? Там же кроме нее девчонок навалом. Значит, это она сама рассказала ему, что они с Федором провожали ее однажды. Выставила на посмешище, и перед кем?!
Славка остановился и чуть не застонал вслух. Так опростоволоситься! Дурацкий колпак на нем звенел бубенчиками, и вся планета хохотала, показывая пальцами: хи-хи! Ха-ха-ха! Видали идиота? Это его дурацкое величество, сам Вячеслав Димитриев Первый!
Над Невой серой пеленой провисло низкое небо. Река, неласковая, отчужденно ударялась темной водой в гранит. Может быть, надеялась расшатать камни и вырваться из тесного русла? Билась, оставляя клочья серой пены на камнях, и устало несла тяжелые воды к вольному морю. Туда, где шла настоящая жизнь. Даже вельветовому Эдику нашлось в ней место, а он, Слава, вынужден стоять на берегу и только смотреть.
Старая самоходка, покачиваясь, притулилась у берега. На носу ее, свесив руку за борт, спал на ящиках матрос с медным профилем флибустьера. Славка засмотрелся на него, вдруг позавидовав остро, что и матрос уйдет по реке к морю, увидит новые города, другие страны…
Из белой рубки вышла девчонка в красной косынке набекрень. Из-под косынки свисали по голой шее, по низкому вырезу сарафана гладкие черные волосы. Девчонка выплеснула из ведра за борт, взглянула на Славку, улыбнулась и показала язык.
Славка повеселел. Девчонка была красивой, и ему захотелось крикнуть ей что-нибудь остроумное, легкое, но она скрылась в рубке и стала недостижимой.
Интересно, кто она? Матрос? Повар? Или капитанская дочка? Как ее зовут? Славка постоял еще минуту, надеясь, что девчонка выглянет и он увидит ее еще раз. И загадал: если выглянет, то впереди его ждет интересная жизнь, а неудачи и беды развеются сами собой.
Девчонка выглянула, прыснула смехом и снова показала язык. Славка непринужденно махнул ей рукой и пошел домой невесомым, упругим шагом, чувствуя всей спиной заинтересованный взгляд капитанской дочки.