Славкиного плаща на вешалке не было. Значит, он у Федора. Сидит, вырабатывает план по перевоспитанию. «И то хлеб, — подумал Сергей с облегчением, — хоть маленькая, да передышка».
Он потушил свет в коридоре и постоял немного в темноте, прижимаясь лицом к жесткому рукаву отцовского бушлата. Отец вернулся домой с флота в этом бушлате, и с тех пор он много лет висит здесь. Маленьким Сергей прятался за бушлат, когда его обижали, — залезал с ногами на ящик для обуви и отгораживался от мира. Подрос — стал накидывать, если было холодно или брала за сердце тоска по отцу. От бушлата пахло табаком, старым сукном, машинным маслом. Когда Сергею бывало худо, он прижимался лицом к рукаву, и казалось ему, что отец рядом. «Что, сынок, попал в переплет?» — «Попал…» — «А ты не гнись. Поднимись над бедой, посмотри на нее сверху… Да и на себя со стороны…»
Сегодня ему было худо. Такие швырки и железному человеку не выдержать. А Сергей не железный. У железных людей глаза всегда сухие, твердые и сердце не ноет от тоски.
Из кухни слышались тихие голоса, звякали ложечки о тонкие края стаканов. Видно, бабушка принимает гостей, но почему на кухне? В свое царство бабушка допускала только самых близких. Последнее время к ней зачастили ветераны. Однополчане. Пишут мемуары и читают бабушке: все говорят, что у нее замечательный литературный слух. На днях даже приходил генерал-майор, глубокий старик с молодыми зубами — бывший бабушкин командир. Интересно: кто на этот раз пожаловал?
Сергей вытер глаза, присел два раза, раскинув руки, чтобы выглядеть бодрее, и прошел на кухню. За столом, подперев щеки ладонями, сидели бабушка и Антонина Петровна, Сережкина классная мама. Пили чай с наполеоном, вареньем и остатками домашнего бисквита. По их размягченным лицам было видно, что разговор состоялся душевный, с полным пониманием.
Увидев Сергея, они заулыбались так радостно, что он сразу понял: говорили о нем.
Светлана, конечно, после его ухода из класса понеслась в кабинет географии выплакаться на доброй груди классной мамы.
— Сережа, иди к нам, — позвала Антонина Петровна, — чайку?
— Виски с содовой, — сказал Сергей.
Бабушка двумя пальцами подняла очки на лоб и прохрипела, подражая пропитому голосу шерифа с дикого Запада:
— Очень сожалею, сэр, но вы опознаны по остаткам молока на верхней губе. И не пытайтесь бежать, сэр, — чай подан.
Антонина Петровна засмеялась, закашлялась, поперхнувшись крошкой бисквита. Сергей тоже развеселился и сел за стол, высматривая кусок наполеона покрупнее. Кто знает, может быть с этой минуты ему удалось перескочить на белую полосу!
И тут раздался звон колокольчика. Сергей взглянул на бабушку: кто бы это? У Славки есть ключ… А вдруг телеграмма от родителей, вдруг они возвращаются?
На площадке в длинном розовом халате стояла мать Вадика Ефимова с гневными припухшими глазами. Молча и уверенно вошла она в квартиру, не взглянув на Сергея. Отодвинула плечом с дороги и направилась в кухню, на свет.
Сергей пошел к себе. Визит мамы Ефимовой ничего хорошего ему не сулил, а если будет нужно — позовут. Тем более что он все хорошо слышал и так: комната стеной граничила с кухней. Сергей забрался с ногами на диван, подложил под спину подушку и стал представлять себе, что сейчас происходит на кухне.
Мама Ефимова, конечно, возвышается среди кухни розовым монументом и смотрит на бабушку сверху вниз. А бабушка будет молча смотреть на нее и не предложит сесть. В кухне сесть можно только за стол, а за свой стол бабушка кого попало не посадит.
— Я требую прекратить травлю моего сына! — Это Ефимова.
Интересно: а «здравствуйте» она сказала? И не думала, конечно. Она пришла осуществлять свои права — тут не до вежливости. Вот если просить о чем-нибудь, тогда другое дело.
— Ваш внук испортил наш замок, английский, дорогой…
— Не может быть. — Это бабушка.
— Я пришла с работы и не могла попасть в квартиру! Муж пришел, взломал…
«Я в пионерской был, а он ни с того ни с сего…» У мамы Ефимовой, наверное, такие же честные, не замутненные совестью глаза… Сейчас Вадька еще прячется, а вырастет — будет так же переть грудью, осуществлять свои права.
Сергей не выдержал и вышел на кухню.
— Вадька дома был, что он, открыть не мог?
Ефимова развернулась корпусом на его голос. Полы халата взметнулись розовой волной. И хорошо, что вышел. По глазам видно: была уверена, что он забился в уголок от страха.
— Отвечай: что ты сделал с моим сыном?
— Ничего я с ним не делал. Я и не видел его.
Ефимова всплеснула руками, повернулась к Антонине Петровне, призывая ее в свидетели, и выложила главный аргумент:
— А почему он весь белый сидит?
— Откуда я знаю? Может, он муку ел…
Сергей представил себе упитанного Ефима тощим и бледным, как Пьеро в балахоне с длинными рукавами, и невольно улыбнулся.
А Марина Павловна молчала. И Антонина Петровна тоже. Им было неловко друг перед другом и перед Сергеем за все племя взрослых людей. Маму Ефимову молчание Марины Павловны привело в совершенное бешенство. Она ждала, она была уверена, что Марина Павловна тут же накинется на внука и вытрясет из него душу. Откуда ей было знать, что Марина Павловна никогда не позволит себе отчитывать внука при посторонних, что бы он ни натворил.
— Нет, он еще улыбается! Явилась целая шайка, пэтэушники, и еще судом Линча каким-то грозят!
Антонина Петровна засмеялась и тут же испуганно погасила улыбку.
— Господи, ерунда какая! — Она встала и подошла к Ефимовой. — Я прошу вас, успокойтесь, и давайте разберемся, как взрослые люди, наконец. Нельзя же так, право…
Марина Павловна сняла очки и тоже поднялась, стараясь не смотреть на Ефимову. Внешне она была спокойна, только лицо закаменело, и Сергей понял, как ей сейчас трудно. Она не любит людей с громкими властными голосами, общается с ними только в крайних случаях.
— Мне тоже всегда казалось… Прежде чем давать оценку поступкам людей, нужно в них разобраться.
Ефимову призыв к мирному решению вопроса оскорбил.
— Я пойду в милицию!
— Тогда зачем же вы пришли ко мне? — спросила Марина Павловна.
— Ну, знаете… Вы покрываете хулиганов, вы… Я при Антонине Петровне заявляю: своего сына в обиду не дам! Я найду управу, я этого так не оставлю!.. И еще за границу таких пускают!
Это были последние слова, а за ними последовал пушечный хлопок двери.
Марина Павловна уронила стакан и долго вытирала стол, переставляя с места на место блюдце, вазочки, сахарницу. Антонина Петровна сидела пригорюнившись, машинально перебирая пальцами бахрому платка. В тишине было слышно тяжелое дыхание Марины Павловны. Она сказала:
— Спасибо, милый.
— За что, ба?
— За визит этой дамы.
— А что я мог сделать?
— Да? — Марина Павловна помолчала. — Не знаю… Извини. А сейчас иди к себе. Надеюсь, на сегодня сюрпризы кончились.
Сергей хотел было напомнить про чай, но вовремя сообразил, что у бабушки нервы не железные. В комнате он снова залез с ногами на диван, потушил свет и закрыл глаза. Голова гудела. Читать не хотелось. И не до уроков ему было. Надежда не сбылась — черная полоса продолжалась.
Он долго лежал, пытаясь заснуть, но сон не шел. Он поворочался, пристраиваясь поудобнее, натянул на себя плед и стал считать белых слонов, представляя, как один за другим выплывают слоны из зеленой чащи джунглей.
Разговор на кухне то затихал, и Сергей слышал, как шумит вода в трубах, то снова возбуждался, и каждое слово врывалось в стадо слонов, сбивая Сергея со счета.
— Я много от моих ребят хочу, — говорила Антонина Петровна. — Макаренко было в чем-то легче. Он вытаскивал детей из подвалов и приводил в чистые спальни. Голодных, истосковавшихся по домашнему теплу… Он открывал перед ними книги, учил читать, учил профессии и давал перспективу. По нашим меркам близкую, а по тем… Да, что говорить, его ребятам было что и с чем сравнивать. А тому же Ефимову родители чуть ли не с первого класса завели сберкнижку, откладывают на его личный счет из каждой получки…
— Да, да, я помню… Сережка прибежал и заявил: «А другим детям родители деньги на книжку кладут, а у меня почему нет?» Я его успокоила: «Не волнуйся, человек, у тебя такой книжки не будет. Порядочные люди кладут на книжку деньги, заработанные собственным трудом».
Сергей вспомнил, как давно, еще в третьем классе, он болел и спустился к Вадиму узнать домашние задания. Вадим ревел, а его мама оправдывалась, что с этой получки нет лишних денег… И как разгневалась бабушка, когда он вернулся домой и потребовал, чтобы ему тоже завели сберкнижку…
— Мы с детства стараемся привить детям нравственные начала, — говорила бабушка, — с яслей, с детского сада… Давайте-ка ваш стакан… или нет, я лучше еще заварю, выпьем свеженького. Да, так о чем я? Пока ребята малы, все просто. Они верят: все, что ни сказано взрослыми, верно. А потом ребенок вырастает и начинает сопоставлять наши слова и дела… А мы порой не слышим себя, забываем, что держим бесконечный экзамен на право быть руководителями детей.
— Ну, вам-то нечего бояться, — сказала Антонина Петровна.
— Хотелось бы… — Заскрипел стул, послышались тяжелые бабушкины шаги, шарканье тапочек. Потом полилась вода из крана, — видимо, бабушка ополаскивала чайник. — Перед нашими детьми жизнь иной раз ставит такие задачи, что и старому впору задуматься. Вы молоды, Антонина Петровна, вам легча. Вы ближе к ним во времени…
— Хватит, хватит… Спасибо. Такой крепкий на ночь — боюсь, не засну.
— А от меня не чай, а мысли сон гонят. Такая ответственность… Двое, и такие разные. Старший самовлюблен, поддается влиянию и несколько легковесен, что ли. А младший — с младшим хлопот будет поболе.
Сергей насторожился: интересно, что скажет бабушка о нем. Но она неожиданно вспомнила, что собиралась угостить необыкновенным грушевым вареньем, сваренным по старинному рецепту, и полезла в буфет доставать заветную банку. Потом Антонина Петровна спросила, как же Марина Павловна управляется с такими разными характерами, на что бабушка ответила, что главное — воспитать в человеке порядочность, это основное. И не пассивную порядочность, а активную.
Сергей совсем уже засыпал, когда Антонина Петровна спросила:
— Никак не могу понять, что у них произошло с Ефимовым. Скажите: вы Сергею верите?
— Абсолютно. Он, конечно, фантазер. Маленьким он приходил из детского сада и рассказывал совершенно невероятные истории, которые случились с ним на прогулке или по дороге домой, но… как бы сказать точнее… Он самолюбив и никогда не станет лгать во спасение.
— Да, да… Понимаете, меня ставит в тупик их ссора с Марусей Нарыковой.
— Дайте им возможность разобраться самим. Не торопите. Мы часто обвиняем детей в максимализме, а на самом деле максималисты мы, взрослые. Оберегая себя, рубим с плеча, забывая, что ребятам несвойственно деление, на или — или.
— Знаете, Марина Павловна, мне казалось, что теперешнее поколение защищеннее нашего. Это равнодушие к общественным делам, порою жестокость, житейский реализм, что ли… это внешнее. Они гораздо ранимее… чуть что, уходит в себя человечек, и не пробьешься к нему. Иногда приходишь в класс, а урок не идет. Тональность не подошла. Порою это зависит даже от того, что на предыдущем уроке ребята решали сложную контрольную, а за короткую перемену работоспособность не восстановилась. Окриком тут ничего не добьешься. Надо перестраиваться на ходу… иногда достаточно дать другую тему, менее сложную… У ребят своя жизнь, глубинная, а мы всё по поверхности… Мы иногда отмахиваемся — дескать, детские трагедии, — но ведь дети переживают свои трагедии с той же силой чувств, что и шекспировские герои. Иногда удается схватить ниточку, тут бы поискать, подумать, как помочь человеку выбраться из беды без нравственных потерь, так нет — подавай срочно оргвыводы, чтоб другим неповадно было. Это ведь страшно, Марина Павловна, когда живого человечка… чтоб другим неповадно было… Я боюсь сторонников волевых методов. Им главное, чтоб телега ехала, а по человечкам или по дороге столбовой… Простите, Марина Павловна, заболталась я совсем. Наверное, визит этой дамы так на меня подействовал… — Она замолчала, потом продолжила в более веселом тоне: — Дома мужу в лицах передам, то-то он посмеется. Хотя скорее плакать надо бы. На наших глазах калечат человека любовью, а мы бессильны… А вообще, я уверена, что после четвертого класса мальчишкам нужны мужчины. Растут они под нашим дамским руководством, а мы, по недомыслию, сваливаем в одну педагогическую кучу психологию мальчишек и психологию девчонок… Спасибо вам, Марина Павловна, за чудесное варенье, привет, а главное, хороший разговор. Знаете, как хочется иной раз выговориться? Буду забегать к вам в трудную минуту, если не возражаете…
— Бог с вами. Мне ведь тоже недостает собеседника.
— У вашего Сергея сейчас трудная полоса… Маруся славная девочка, искренняя…
— Разберутся. Слава беспокоит меня сейчас больше.
«Интересно, а что Славка натворил?» — еще успел подумать Сергей и заснул уже окончательно.
Не дослушав Федора, Славка вышел из кабинета.
Парни толпились на лестничной площадке в ожидании комиссара. Дорда привычно острил, цепляясь к неповоротливому Семенюку. Ребята нехотя смеялись — все были слишком голодны и встретили Славку неласково.
— Где комиссар? Долго еще ждать?!
Славка неопределенно пожал плечами и, замкнув лицо, прошел мимо, направляясь к выходу на улицу.
— Димитриев, ты куда? — крикнул Дорда.
Славка не ответил. Он был зол на всех, и в том числе на Дорду. Привык веселиться за чужой счет… Мало ему Семенюка!
— Славка, куда ты? — всерьез обеспокоился Дорда.
Славка нырнул в гардероб, сдернул плащ и дал себе волю. Дверь громыхнула гаубицей. Ксения Андреевна выронила спицы и крикнула что-то, обещая хулигану несладкое будущее. Славка пропустил ее крик мимо. Он целиком сосредоточился на своей обиде. Она разрасталась в нем, вытесняя несущественное: обед, два последующих урока спецтехнологии, бюро, тренировку по баскету…
Улица обтекала Славку, одинаково равнодушная к героям и неудачникам. К обиженным и обидчикам. Равнодушие — начало несправедливости. Она существовала вокруг Славки, заключив его как бы в капсулу, и в центре этой капсулы был он — осмеянный и непонятый. Даже мокрые тучи угрюмо глядели на него сверху и медленно двигались следом, заволакивая остатки небесной синевы, словно желали окончательно законопатить небо на зиму, не пропустить к Славке даже слабенького лучика солнца.
Обида и голод часто соседствуют. Славка решил избавить себя хотя бы от одной беды. Он остановился возле кондитерской, но в карманах кроме скомканного носового платка, проездной карточки и шариковой авторучки оказалось всего две позеленевшие копейки. Это обстоятельство сразу же перевело Славкину обиду в разряд непереносимых.
Сергей… скотина и наглец!
Федор… и это называется друг!
О пустозвоне Дорде и говорить нечего, но все же…
Настя… Белосельский? Это мы еще посмотрим!
Но комиссар! Взял и выставил на всеобщее осмеяние. За что? И между прочим, не впервые. Тогда, на заводе, было то же самое, только повод иной.
Комиссар притащил их тогда в громадный цех, похожий снаружи на самолетный ангар.
— Здесь я когда-то работал, — объявил он.
Дорда, естественно, не удержался:
— Экскурсия по заповедным местам. Сейчас нам покажут историческое зубило, рубило и много чего железного.
Парни захохотали. Даже Семенюк оценил остроту и одобрительно похлопал Дорду по хилой спине. Комиссар отмахнулся от Толика, как от надоедливого комара, хотя мог бы и прихлопнуть. Он был непривычно торжествен и не желал размениваться на мелочи. Это поняли все и оценили.
— Сейчас, красавцы, я познакомлю вас с Иваном Михайловичем. Сварщиком. Профессором сварочного дела.
Дорда втиснулся между Федором и Славкой.
— Еще один ветеран труда! У комиссара, братцы, заскок.
Славка хмыкнул. Дорда хоть и трепло, но в чем-то прав. Прежде чем притащить их через весь завод в этот цех, комиссар полчаса водил ребят по каким-то железным закоулкам, чтобы познакомить с Павлом Сидоровичем — редчайшим мастером слесарного дела. Тоже профессором. По учебному плану комиссар должен был показать им завод, а не ветеранов. Своих профессоров он мог бы пригласить и в училище на собрание «Клуба интересных людей».
— Виктор Львович, а сам завод вы нам сегодня покажете? Комиссар воззрился на Славку с недоумением.
— Здрасте… а мы что, по-вашему, делаем?
— Ну… знакомимся с передовиками производства.
— Видите ли, уважаемый товарищ Димитриев, на заводе множество разных профессий, и в каждой есть люди и есть, как мы в свое время называли их, шлаковозы. Я привел вас к людям. Они и есть завод. А станки, оборудование — дело второе. Поймете это — станет завод для вас сутью жизни, а не просто местом, где деньги платят.
Сеня Вагин вытащил записную книжку, щелкнул авторучкой. Обстоятельный, серьезный Сеня, начисто лишенный чувства юмора.
— Виктор Львович, а сколько зарабатывает такой слесарь, как Павел Сидорович?
От комиссара повеяло холодком.
— А вам зачем?
Сеня почувствовал холодок и удивился.
— Для сведения. Он же не ремонтник, а электрослесарь, верно? Может, и я захочу, Значит, надо узнать все как следует.
Комиссар превратился в величественный айсберг и с высоты своего холодного величия посоветовал:
— Тогда узнайте заодно заработок и по другим профессиям. Вдруг да где-нибудь больше платят. Чтоб уж наверняка не прогадать.
Тон комиссара задел Славку.
— А что в этом плохого? — спросил он. — Ведь деньги — эквивалент труда. Разве не так?
— Ошибаетесь, Димитриев. Равноценна работе только ее общественная необходимость. Деньги — временное явление. При коммунизме их не будет, а работа останется. Чем же вы тогда ее станете мерить?
Федор положил руку Славке на плечо и легонько нажал. Это означало: «Кончай базарить». Но Славка завелся и не желал покидать поле боя.
— Коммунизм — это когда еще будет, а мы, между прочим, живем при социализме, и деньги еще кое-что значат.
Комиссар внезапно оттаял, вроде бы сраженный неоспоримостью Славкиного довода, и смущенно почесал бороду.
— Действительно… Зарапортовался и взял проблему глобально. Совсем из головы вон, что мерки бывают разные. Прошу прощения, Слава, учту.
Славка тогда чуть не подавился этим извинением. Чертов комиссар! Так повернуть… Ребята смеялись, а Славка желал провалиться сквозь бетонный пол. Мерки, мерочки… Какой же меркой комиссар сегодня его мерил?
Славка шагал по мокрым улицам, лелея обиду. Тогда, на заводе, он сам подставился — нечего было лезть, демонстрировать эрудицию. А сегодня? Не-ет, мальчики-девочки, после сегодняшнего афронта в училище делать нечего. А насильно держать не имеют права. Еще, между прочим, не поздно и в школу вернуться. Ребята говорили, что в девятом некомплект, так что возьмут за милую душу.
Он шел, принципиально подставив грудь дождю и ветру, и вспоминал, как страстно уговаривала его не забирать документы математичка, да и другие учителя. И от этих приятных воспоминаний на душе у него стало теплее. Не свет же клином на этом училище! Хватит с него зубила, рубила и прочих Белосельских. Но тут же он представил себе, как отнесутся к его уходу непреклонный Федор, язвительный комиссар, тот же Дорда, да и все остальные, и затосковал по прекрасным школьным временам, когда ничего не надо было решать — все вокруг счастливо устраивалось как бы само собой, а взрослые, точно соревнуясь в предупредительности, охраняли его счастливое детство.
Из стеклянного подъезда старинного дома с эркерами и лепными балконами вышел стройный моряк и зашагал впереди Славки, картинно расправив плечи. Он шел уверенной походкой хозяина жизни, исподтишка любуясь своим отражением в мутных витринах. Славка обогнал его и оглянулся. Он был уверен, что где-то уже видел этого парня. И если память его не обманывала… Хотя вряд ли… этот красив и значителен, а тот был патлат и полон хамского стремления урвать от жизни…
— Эдик? — неуверенно спросил Славка.
Моряк остановился, вгляделся в Славку и изумленно присвистнул.
— Ты-ы? Ну, дела… Сколько лет, сколько зим…
Не так и много. Всего одна зима и два лета. Славка болел тогда только входившим в моду респираторным заболеванием. В тот день он направился в поликлинику с утра, чтобы высвободить день для удовольствий. На первом месте среди предстоящего счастья свободы стояло посещение кинотеатра «Молния», где шло «Хорошенькое дельце».
На ближайший сеанс Славка опоздал и решил было идти домой, насладиться счастьем номер два — американским детективом, но в эту минуту из ворот кинотеатра выкатился толстый человек в шляпе, волоча за руку белобрысого малого. Малый упирался и вопил тонким голосом, уповая на стихийную жалость прохожих:
— Пусти-и-и! Больно-о-о! Пусти-и-и!
«Бить тащит», — решил Славка, потея от негодования. Он вырос в семье, где категорически отрицалось всякое насилие. Движимый состраданием, Славка ринулся на помощь угнетенному и, вроде бы случайно, столкнулся с угнетателем, ударив его в грудь плечом. Мужчина охнул и выпустил белобрысого. Парень мгновенно исчез в проходном дворе.
— Ты что же, негодяй?! — Толстяк, опомнившись, больно схватил Славку за ухо. — Дружка выручаешь?!
— Какого дружка? — возмутился Славка, стараясь высвободить ухо. — Я его впервые вижу!
— Врешь, скотина!
— Немедленно отпустите! Кто вам дал право?!
Вокруг них собралась толпа.
— Гражданин, что случилось? Перестаньте издеваться над ребенком!
— А-а! — в сердцах сказал толстяк. — Жаль, что тот мерзавец сбежал. Ну, да я его еще поймаю!
Он погрозил Славке кулаком и покатился во двор. Толпа разочарованно растеклась по Большому, а Славка побрел домой, растирая горящее ухо. Ничего себе пальчики у дяди… стальные щипцы! Чуть ухо не оторвал.
Белобрысый догнал Славку возле аптеки.
— Сэнкью, бой, — с чувством сказал он, — по делу сработал. С меня причитается.
Славка был разочарован. Спасенный малый состоял из набора вельветовых иностранных тряпок и пыльной прически «Иванушка-дурачок».
А белобрысый был переполнен благодарностью и щедро изливал ее на Славку:
— Ты, парень, гуд бой, мне такие по нутру. Если бы не ты, горел бы я сейчас синим огнем в отделении. Секешь? Ну, будем знакомы: Эдуард Быстров.
— Вэри гуд, вэри мач, вэри вэлл… Вячеслав Димитриев. Пока, Эдик, я спешу. Секешь?
Эдик не отставал. Потрясение оказалось непосильным для его нервной системы. Он был перевозбужден и жаждал общения.
— Как ты его саданул! Обалденно!
— Я думал, это твой отец…
— Ха-ха! Отец! Мой отец механиком на купце по загранкам топает. А этот идейный тип меня на бизнесе прихватил… Не-ет, как ты его, а? Молоток, бэби! Уважаю. Такие парни, как ты, рождены для больших дел… Быть выше толпы. Секешь?
— Секу, — сказал Славка, — торгуешь помаленьку?
— Делаю бизнес, — жарко сказал Эдик, — могу взять в компанию. Пусть работяги дрожат над каждой копеечкой, а мы с тобой будем тысячами ворочать!
Слава задумчиво потрогал горящее ухо. Царевна оказалась лягушкой. А жаль. Мог бы спасти и что-нибудь поприличнее.
…Славка пребывал в трансе. Он рассматривал Эдика, как редчайшее произведение искусства.
— А руками можно потрогать?
Эдик захохотал и обнял Славку за плечи.
— Валяй, старик!
Славка понемногу приходил в себя, хотя метаморфоза, происшедшая с вельветовым малым, была им все еще не постигнута.
— Я думал, ты по-прежнему… тысячами ворочаешь.
— Поворочаешь с моим батей, — добродушно сказал Эдик, — вернулся тогда из рейса и так мне морду своротил, что я два месяца одними лекарствами питался… А потом взял мозолистой лопатой за горло и приволок еле живого в колледж.
— Не понял?
— На Каменный, в мореходку рыбной промышленности. Слыхал про такую? Я в системе второй год и точно тебе скажу: рыбаки — это класс. Хозяева морей и океанов. Где только наши не болтаются — жуть! Купцы нам и в подметки не годятся. Пижоны и слабаки. Секешь? Ну, а ты? Все еще в школе?
Славка разом вспомнил все свои неприятности и нехотя сказал:
— В ПТУ.
Эдик стер улыбку, и лицо его приобрело осторожно-бодренькое выражение, которое надевают счастливые люди, разговаривая с тяжело больными. Он явно не знал, как реагировать: сочувствовать вроде бы неловко, а радоваться нечему.
Славка разозлился. В мучении Эдика было превосходство тактичного счастливца.
— А что? Плохо? — спросил он, готовясь к сражению.
— Да нет… С чего ты взял? Какая, собственно, разница? Мой брат ФЗО когда-то кончил, и что такого? Сейчас старшим ходит. Гагарин вон тоже в ремесленном учился…
Эдик откровенно радовался возможности сказать утешительные слова, не обижая. Помочь Славке достойно пережить несчастье. Монолог его был бодрым и долгим, но под конец он не удержался и спросил:
— На тройках покатился?
Славка усмехнулся, предвкушая эффект.
— Одна четверка — остальные пятерки.
— Тогда в чем дело? — удивился Эдик. — Заскок?
Удивление Эдика льстило. Славка в полной мере ощутил свою общественную необходимость и снисходительно похлопал его по ворсистому рукаву форменки.
— Бэби, что ты знаешь о моем ПТУ? Между прочим, без нашей аппаратуры вы всем своим колледжем не сможете выловить из морей-окиянов даже паршивой мойвы. Секешь?
— Секу, — сказал Эдик, — заглянем в кафешку по такому поводу? До двадцати двух ноль-ноль я свободен, как птица.
Славке наскучило страдать в одиночестве, и он охотно согласился.