Телефон зазвонил сразу же, едва Сергей открыл дверь в квартиру. Я подойду, ба! — крикнул он.
— Тебе сегодня звонили тысячу раз, — сказала бабушка из кухни, — и, судя по голосу, некое заплаканное юное существо.
— Почему заплаканное? — удивленно спросил Сергей, снимая трубку.
— Потому, что оно говорило в нос.
Кто бы это? Хотя бабушка извечная насмешница… И Сергей сказал в трубку сдержанно:
— Алло, я слушаю.
В трубке зашуршало, треснуло, и тотчас раздался приглушенный тонкий голос:
— Пожалуйста, если можно, Сережу.
— Сережа слушает.
В трубке помолчали, собираясь с духом.
— Я вас слушаю, — нетерпеливо сказал Сергей.
— С-сережа… это я… Нарыкова Маруся.
Сергей и сам узнал голос Нарыковой и удивился, но не тому, что она позвонила, а своему равнодушию. Единственным чувством, которое вызвал ее звонок, была досада. Неужели нельзя оставить человека в покое? Мало ему переживаний досталось за весь сегодняшний сумасшедший день? И кроме того, он считал, что после ее выступления в школе им говорить не о чем. Поэтому он спросил небрежно, небрежнее, чем хотел:
— Ну, и что ты мне скажешь, Нарыкова Маруся?
Даже отсюда, на расстоянии нескольких кварталов, он почувствовал, как растерялась Маруся. Конечно, она не ждала… А он ждал?
— Сергей, это хамство! — возмутилась бабушка, появляясь на пороге кухни.
Сергей не ответил. Он слушал молчание в трубку и ждал. Ждал даже с некоторым волнением, хотя еще секунду назад досадовал на ее звонок.
— Я… я хотела тебе сказать… ты был не прав, ты не должен был так… Света даже заплакала и по…
— Это все?
Сергей перебил ее, не желая выслушивать дальше о страданиях оскорбленной Светы. Дурак, надо было сразу повесить трубку. Все, что она могла сказать ему, она сказала в классе. И все, что хотела сделать, сделала.
Маруся помолчала, потом сказала удрученно:
— Да.
— Берегите лес от пожара, — посоветовал Сергей и резко повесил трубку.
— Ну, знаешь, — сказала бабушка, — как ты посмел так разговаривать с девочкой? Ты, мужчина…
Сергей отчужденно взглянул на нее. И бабушка туда же… Славно! Кажется, весь мир, все люди на этой планете объединились сегодня против него.
— Я устал. Дай мне поесть.
В коридоре было темно, и Сергей не видел лица бабушки — она стояла в двери спиной к свету. Он понимал, что бабушка обижена его тоном, но даже ее обида не имела сейчас для него никакого значения.
Марина Павловна встревоженно посторонилась, пропуская Сергея в кухню. Но промолчала, не понимая, что с ним. Сергей прошел к столу, сел на табурет и сгорбился, свесив руки между колен.
Марина Павловна зажгла газ, поставила на огонь кастрюлю с супом и стала напротив Сергея.
— Что с тобой, человек?
— Ничего…
Ему не хотелось говорить, не хотелось двигаться, и если бы он мог не думать, с радостью выключил бы мозг. Мир привычный, добрый, ясный рухнул, раскололся на острые части, какую ни возьми — больно. «Я хотела сказать… ты был не прав». Сегодня не прав, вчера не прав, в школе не прав, в училище не прав… А кто, кто прав? Ефимов? Славка? Нарыкова со своей чувствительной Светочкой?
Марина Павловна сняла очки, протерла стекла концом фартука, намерилась было снова надеть их, да так и застыла, обескураженная, держа перед собой очки обеими руками.
В кухне было тихо, пахло сладкой ванилью от домашнего наполеона, еще не разрезанного на куски. Любимое Сережкино пирожное лежало на старинной, в полкухни, дровяной плите, укрытое вышитой красными петухами салфеткой. Марина Павловна ни за что не соглашалась убрать эту плиту, хотя без нее кухня стала бы намного просторнее.
На этой плите пекла и жарила еще бабушка Марины Павловны, одна из первых в России бестужевок. От этой далекой прапрабабушки в семье остался портрет Бестужева-Рюмина с дарственной надписью. Марина Павловна называла этот портрет торжественно — дагерротипом. На плите давным-давно уже не пекли и не жарили — она стала реликвией, поражая гостей белым с голубыми прожилками кафелем и затейливыми, каслинского литья, решетками. Бабушка ставила на эту плиту самовар, довершая композицию старорусского быта. Но дух современности все же проник в бабушкино царство: отец перед отъездом установил на плите, рядом с самоваром, цветной телевизор.
Беленые стены кухни Марина Павловна украсила янтарными связками репчатого лука, красными гроздьями стручкового перца, смешными акварелями из «Гаргантюа и Пантагрюэля». Даже кухонный стол, сбитый дедом сразу после войны из толстых сосновых досок, Марина Павловна не желала заменять современным. Она ежедневно скоблила его ножом добела и утверждала, что на живом некрашеном дереве есть приятнее и полезнее, нежели на пластмассе.
Крышка на кастрюле подпрыгнула, выпустив облачко пара, и в кухне, заглушая аромат ванилина, запахло мясным бульоном и укропом. Марина Павловна поспешно водрузила очки на нос и прикрутила газ.
Сергей сглотнул слюну. Есть хотелось зверски.
— Я не люблю быть назойливой, но… может быть, я ненароком обидела тебя? — спросила Марина Павловна, помешивая в кастрюле деревянной ложкой с длинной резной ручкой.
Сергей поднял голову и с внезапной жалостью посмотрел на бабушку, на ее круглую спину, распухшие ноги в широких войлочных тапочках. Бабушка… большая, сильная… Почему она сейчас вдруг увиделась маленькой и беспомощной? Потому ли, что за лето он перерос ее почти на голову, или Ефимов оказался таким подлецом, что все вокруг стало иначе, хуже?
Сергею захотелось подняться и погладить бабушку по голове, как всегда до сих пор делала это она.
— Что ты, — с раскаянием сказал он, — не обижайся, ба…
— Не надо меня жалеть. Я еще не совсем старая.
Сергей смутился.
— Ну, что ты такое говоришь, — пробормотал он, — никто тебя и не считает старой.
Марина Павловна принялась нарезать хлеб.
— Если так, тогда скажи: где ты был так долго?
— У Славки.
— Не мот подождать, пока он придет домой?
— Не мог… Да только плевать ему на меня с высокой горки.
— Не верю.
И тут Сергей взорвался. Вскочил и двинул ногой от себя табуретку.
— И ты не веришь?! Ну и не надо! Можете никто не верить! Думаешь, я эту проклятую тачку сам взял? Думаешь, взял, да? Мне Ефимов ее дал. Бери — для тебя старался! Товарищ! Только не говори никому… Он скромный! Я же не знал, что она краденая… Думал, он у матери на фабрике набрал. Скромный! Я правду тогда сказал, а она не поверила… И еще галстук хотят отнять! Я им сам этот галстук швырнул! Я…
Сергей запнулся. Ему не хватало воздуха и не хватало слов.
Марина Павловна села на табуретку, положила руку на стол. Сухие пальцы мелко вздрагивали. Она сжала пальцы в кулак, чтобы унять дрожь, посидела секунду и сказала спокойно, не поднимая глаз на Сергея:
— И правильно сделал. Грош ему цена, значит.
— Не грош, а семьдесят восемь копеек, — поправил Сергей запальчиво.
Марина Павловна кивнула, соглашаясь, и спросила с участием, по-прежнему не глядя на Сергея:
— Что же ты так переживаешь? Из-за этих копеек?
Сергей молча смотрел на бабушку, не понимая, куда она клонит. Ждал, что она продолжит, но бабушка молчала, и тогда он сказал с обидой:
— Я за правду переживаю.
— За правду не переживают. За правду борются.
— А я борюсь.
— Тем, что сам швырнул галстук? Это не борьба… Это, милый мой, истерика.
Сергей покраснел и отвернулся. Слезы были близко, и он напрягся, чтобы сдержать их. Бабушка не выносила слез, даже в самом раннем детстве встречала каждый Сережкин рев со спокойным презрением: «Прекрати истерику, мужчина. Стыдно».
Марина Павловна тяжело поднялась, упираясь ладонями в толстые доски стола, налила в тарелку бульон и поставила перед Сергеем.
— Ешь, пока не остыл.
Сергей поспешно хлебнул, обжегся и начал ожесточенно дуть в тарелку.
— Швырнул… Тебе легко говорить, а они навалились все как ненормальные… Сбор, сбор… честно признайся… далась им эта тачка!
Бабушка пододвинула ему хлеб.
— Скажи мне, мальчик… Для тебя самого тоже дело только в тачке?
Сергей глянул бабушке в глаза и чуть не поперхнулся супом, столько было в них нежности, и боли, и ожидания…
— Тачка — мелочь, — поспешно сказал он, — главное не в этом!
Конечно, бабушка права. Главное не в тачке. Главное в подлости Ефимова… Хотя на Ефима в общем-то тоже можно бы наплевать. Раз они хотят так, пусть будет так. Но…
— А если она не хочет верить? — вслух, неожиданно для себя, спросил Сергей.
Бабушка ответила так, будто слышала, о чем он думает:
— Не верит, потому что не знает, где правда.
— Ба, неужели ты ничего не можешь придумать? Помоги мне…
Марина Павловна грустно улыбнулась и покачала головой.
— Милый мой мальчик, я не стану ничего придумывать за тебя. Первый раз в жизни ты столкнулся с неправдой, с подлостью и должен сам защитить то, во что веришь. А иначе ты всю жизнь будешь жить по чужой подсказке.
Сергей взглянул на часы. Было начало седьмого. Может быть, Ваня уже пришел и ждет его? Да и Вальтер обещал подойти к шести. Резко поднявшись, Сергей прошел в коридор и снял с вешалки курточку.
— Уходишь? — спросила бабушка.
Сергей оглянулся. Бабушка стояла на пороге кухни. Он ждал, что бабушка спросит, как обычно: «Ты надолго?», но она не спросила, и тогда он сам постарался успокоить ее:
— Ты не волнуйся. Я скоро.
Бабушка кивнула.
Ваня сидел на перевернутом ящике возле беспорядочной горы пустой тары и листал тонкий журнал в красной обложке. Рядом с ним примостился надутый Вальтер. Сердился на Сергея за опоздание.
— Пришел? — спросил Сергей.
Еще минуту назад, спускаясь по лестнице, он убеждал себя, что Ваня не придет. В конце концов, что он значит для такого парня, если даже для брата — мышиная возня?
— Как видишь. — Ваня свернул журнал трубочкой, сунул в карман плаща и лениво спросил: — Что будем делать, мужики?
— Бить, — сказал Вальтер.
Он был настроен воинственно и определенно, да и Сергей пока тоже не видел другого выхода.
Ваня усмехнулся.
— Бить — это неплохо. Иногда даже очень полезно. Только позвольте задать уважаемому собранию два маленьких вопроса: во-первых, он позволит себя бить? И во-вторых, стоит ли?
Вальтер широко ухмыльнулся.
— Стоит, не сомневайся. Ефим не из тех, кто сдачи дает.
— Трус он, — усаживаясь на ящик рядом с Ваней, с презрением сказал Сергей.
— Плохо, мужики. Может, он и стоит того, но, боюсь, не выйдет у нас с мордобоем.
— Это почему? — удивился Вальтер. — Боишься? Так мы и сами справимся. У нас как в сберкассе: надежно, выгодно, удобно. Скажи, Серый?
Ваня ласково погладил Вальтера по голове и сказал с укоризной:
— Не суетись, сынок. Бить можно сильного, на равных. А бить труса не позволяет мне моя мужская гордость. Или в вашей неполной средней школе на это иначе смотрят?
— А ему гордость позволяет подлости делать? — возмутился Вальтер. — Тоже нашел объяснение: если трус, так ему все прощать, да? Нет уж, летайте «Аэрофлотом» сами!
Он толкнул Сергея в плечо: дескать, не молчи, не дай погибнуть святому делу.
Должны же они, в конце концов, выдать Ефиму по шее, наказать его за подлость!
— Погоди, Валька, тебе же сказали: не суетись, дай подумать.
Несмотря на то что у Сергея тоже чесались кулаки при одном только воспоминании о розовой самодовольной физиономии Ефимова, он не мог не согласиться с Ваней. Еще утром он, не задумываясь ни на секунду, горячо поддержал бы стремление Вальтера, а сейчас не мог. Точно повернулась в нем какая-то шестеренка на сотую долю градуса и не позволяла нестись вперед, как прежде, без оглядки.
— Что ты предлагаешь? — хмуро спросил он.
— Вот это разговор мужчин. — Ваня улыбнулся. — Пошли, мужики, к Ефимову домой. Поговорим. Справедливость — понятие не столько общественное, сколько индивидуальное. Попытаемся провести разъяснительную работу. Может быть, ему до нас никто не говорил, что подличать вредно для здоровья — плохие сны начнут сниться?
Из-за штабеля ящиков неожиданно вышла Маруся. Бледная и решительная — хоть прямо отсюда на баррикаду.
— Я с вами, — объявила она.
— На экране серая мгла! — пискнул Вальтер.
Ваня поспешно вскочил и попятился, уступая Марусе свой ящик.
— Я с вами, — повторила она, — я все слышала.
Сергей смотрел на нее, не зная, радоваться ему или огорчаться. Он был уверен, что телефонный разговор окончательно рассорил их и гордая Нарыкова даже не глянет теперь в его сторону. Тем более что сама считает себя правой. И вдруг явилась… Что ей еще надо?
— По-моему, тебя сюда никто не приглашал, — сказал он и отвернулся.
В синих глазах Маруси мелькнул испуг. Она опустила ресницы, точно прикрылась ими от удара, и быстро, чтобы Сергей не успел перебить ее, сказала:
— Это не важно. Я сама. Мы же товарищи…
Сережка вскипел. В его душе вновь ожила обида, словно Маруся только что, а не несколько дней назад прошла мимо, когда он так звал ее.
— Товарищи? А я и не знал… И давно?
Маруся вспыхнула, вскинула руку, точно защищая лицо от удара, но тут же опустила ее, сунула в карман и начала пристально разглядывать рыжую водосточную трубу.
Ваня взял Сергея за плечо и властно повернул к себе.
— Послушай, — сердито сказал он, — это тоже не по-мужски.
— Ты же ничего не знаешь, она…
— Не имеет значения, — перебил Ваня. — Что-то мне все поголовье вашей неполной средней школы перестает нравиться.
Маруся повернулась к Ване и робко, с благодарностью улыбнулась.
Они поднялись на пятый этаж, и Вальтер решительно позвонил в квартиру Ефимовых. Подождал минуту, прислушиваясь — в глубине квартиры играла музыка, — и позвонил еще раз. После второго звонка послышались торопливые шаги.
— Кто там? — спросил за дверью Вадим, разглядывая их в глазок.
— Ты же видишь, — сказал Сергей, — выйди, поговорить надо.
— Не выйду, — донеслось из-за двери, — ты драться будешь.
— Не буду, успокойся.
— А зачем тогда пэтэушника приволок? Хочешь выманить, а потом…
Маруся не выдержала, подошла к двери.
— Ефимов, не бойся, мы только поговорить с тобой хотим.
— Ого! И Нарыкова здесь? Донна Маня собственной персоной! — словно бы обрадовался Вадим. — Культурненько обставили, нечего сказать. И Быков! Вся шайка-лейка в сборе! Суд Линча хотите устроить? Ничего у вас не выйдет. Привет!
Было слышно, как он, нарочито громко топая, прошел в комнату, и тотчас на всю лестницу загремел магнитофон.
Вальтер растерянно поскреб белесую макушку.
— Н-да-а, — протянул Ваня, — ситуэйшен… Вы предупреждали меня, что мальчик не Евпатий Коловрат, но так откровенно трусить… просто неприлично!
— Пойдемте отсюда, — сказала Маруся, — противно.
Сергей в сердцах стукнул кулаком по двери Ефимовых.
— Ну, нет. Я заставлю его выйти. У кого есть спички?
Ваня порылся в карманах плаща, достал коробок. Сергей вытащил спичку и вставил ее в звонок. В квартире раздался непрерывный пронзительный вой.
Вальтер довольно потер руки.
— Голова, Серый! Сейчас мы вызвоним Рейнеке-Лиса из его поганой норы.
— На этот вой могут и предки выйти, — сказал Ваня.
Сергей удивленно взглянул на него.
— Ну и что? Это наши дела. Они здесь ни при чем.
— Это еще как сказать. Мать Ефимова в родительском комитете, — сказала Маруся.
— Испугались?
Маруся пожала плечами.
— Информирую.
Звонок внезапно умолк. Из-за двери раздался торжествующий, ехидный голос Вадима:
— Я вывернул пробки! Что, съели? Скажите спасибо, что отца дома нет, он бы вам с ходу накостылял по мослам! Ах, эти синие глаза в китайском стиле… Серый, привет от дворника!
Сергей стоял в каком-то оцепенении и с ненавистью смотрел на кожаную, выстеганную ромбиками дверь с блестящим кружочком английского замка. Ему казалось, что и не замок это вовсе. Это сам Вадим смотрит на него из двери одним глазом, чистым и светлым, как тогда, в вестибюле школы… Врал и не краснел. Врал и не моргнул, не запнулся ни разу… Сергей зажмурился в отчаянии. Что же делать? Это кожаное благополучие не прошибить ничем. Оно под надежным замком… Не раздумывая, он сломал спичку и одну за другой загнал обе половинки в узкое отверстие замка…
Вальтер одобрительно кивнул.
— И то хлеб. Пусть попрыгают. Занятия спортом помогают пищеварению.
Ваня, улыбаясь, погладил Вальтера по белесой макушке.
— Философ. Пошли, мужики, — сказал он, — здесь нам больше делать нечего. Выстрел получился холостым, а жаль… Перевоспитание подонков могло бы стать моим хобби. Ладно, Сергей, не горюй. Еще не веечер, что-нибудь придумаем. Ты домой?
Сергей машинально кивнул, но тут же вспомнил, что дома его, наверное, ждет не дождется оскорбленный Славка, и затосковал. Еще и это! Дернула его нелегкая рисовать усы на портрете… Репин! Действительно мышиная возня… Теперь братец всерьез примется за воспитание и… конец света!
— За работу, товарищи, — сказал Вальтер, — мне еще географию учить. Тоска зеленая… Антонину жаль, а то бы ни за что не стал. Сегодня по телику полуфинал Европы по боксу. Во жизнь, как в аптеке: горькие пилюли в широком ассортименте!
Он сбежал на лестничную площадку этажом ниже и позвал:
— Нарыкова, ты идешь?
Маруся повернулась к Сергею, точно хотела сказать ему что-то на прощание и не решалась. Сергей тоже молчал, и в его молчании была отчужденность. Маруся вспыхнула и, вытащив из кармана сложенный треугольником галстук, протянула Сергею.
— Вот… Считай, что ничего не было.
Все, что угодно, ждал от нее Сергей, но это… В первое мгновение он чуть не рассмеялся в лицо Нарыковой. Он переживал, мучился, бегал как дурак в училище к Славке, натерпелся позора, а оказывается, все просто: не было, и все. И все! Ай да Нарыкова — Донна Маня с синими глазами. Настоящий товарищ! Принципиальный человек. Сначала сразу честно не поверила и смело осудила его публично, а потом сразу честно поверила и не побоялась исправить ошибку.
Сергей оглянулся на дверь Ефимовых — самодовольную, добротную дверь, за которой притаился Ефимов и слушает, и улыбается самодовольной, розовой улыбкой… Ему, конечно, тоже все сборы-разборы ни к чему. Не пойман — не вор. Напакостил — и шито-крыто… Сергей оттянул воротник свитера и глубоко вздохнул, стараясь подольше удержать воздух в легких. Словно он бежал, бежал изо всех сил в гору — и внезапно остановился. Ноги стоят на месте, а кровь еще бешено стучит в виски, продолжая движение. Он с силой выдохнул и сказал:
— Было, понимаешь ты? Было!
Маруся растерянно взглянула на Ваню: «Ну, объясни хоть ты, если он сам не понимает. Ты же старший».
— Сергей, не заводись, — сказал Ваня, — Маруся права. Черт с ним, с этим. — Он кивнул на дверь, за которой притаился Вадим. — Жаль тратить время и нервы. Мы с тобой, разве этого мало? Тебе гласность нужна? Публичное наказание врага?
Если бы Сергей и сам знал точно, что ему нужно! Но и то, что предлагала Маруся, было не помощью, а подачкой. Он не сердился на нее за это, понимая, что она хочет ему добра. И Ваня и Вальтер — все хотят по-хорошему. Сергею не хотелось обижать товарищей. Они пошли с ним, они верят ему, но и вилять он тоже не хотел.
— Не хочу шито-крыто, понимаете? «Было — не было. Надо проще…» Что я, эвглена зеленая, что ли? А Ефима тоже не было? Ха-ха! Не волнуйтесь, будет, и еще не раз, если шито-крыто…
— Ну, что ты кричишь? — сказал Ваня. — Мы же не глухие.