За перемену на доске «Комсомольского патруля» успела появиться красивая «Молния».
На зеленом листе картона, под энергичным красным зигзагом были наклеены рядами небольшие фотографии. Сергей даже не подозревал, что у Славки такое мужественное лицо, прямо капитан Клосс… Под фотографиями красными печатными буквами шел призыв: «Учащиеся! Равняйтесь на комсомольцев 25-й группы, сдавших нормы БГТО на пять с плюсом!»
Сергей не стал читать дальше. Его внимание привлекло желтоватое пятно на подбородке Федора, словно вначале там была борода, а потом ее смыли. Такое же пятно было и у Славки под носом. «Проявитель плохой попался, или спешили здорово», — подумал Сергей. А на других фотографиях желтых пятен почему-то нет… Так Славке и надо! Обида на брата снова стеснила сердце. Точно пришпоривая ее, Сергей мысленно принялся припоминать брату все, даже самые мелкие, неприятности, на которые раньше не обращал внимания.
Небось как по дому дежурить или в магазин сбегать, так Серега помоги, выручи…
Позавчера бабушка устроила Сергею любимый бутерброд с медом и поставила блюдце с бутербродом на стул, возле постели. Сергей часто просыпался ночами от нестерпимого голода и бежал на кухню в поисках еды. Бабушка называла это «лисьими вылазками», а чтобы он не лазил ночью по кастрюлям, заботилась о еде загодя. А Славка взял и сел на бутерброд… Мало того что такой ценный бутерброд загубил, так еще со скандалом заставил Сергея же свои брюки чистить… А в прошлом году Сережкиного хомяка кому-то отдал… И все интересные книжки первый читает…
Сергей щелкнул Славкину фотографию по носу и показал ему язык. Брат на фотографии улыбался свысока… Конечно, он считает себя взрослым, и все дела у него важные, а Сережка для него ничто, мышиная возня… Сергей вытащил из кармана огрызок карандаша и пририсовал брату усы, отчего Славка стал похож не на капитана Клосса, а на кота в сапогах.
— И бороду, — подсказал Вальтер, дыша Сергею в затылок.
Посомневавшись секунду, Сергей начеркал щедрую бороду, как у дореволюционного генерала, и написал сверху: «Дурак набитый».
Вальтер прыснул от смеха.
— Серый, дай карандаш, я ему еще рога нарисую…
— Бог в помощь, красавцы!
Сверху бас прогремел неожиданно. Мстители струсили и кинулись было врассыпную, но второй раскат грома пригвоздил их к месту:
— Куда?! Напакостили — и в кусты?
Над ними возвышался черноглазый бородач в коричневой замшевой курточке и фирменных джинсах. В руке он держал несколько блестящих никелированных циркулей.
— Значит, шкодим помаленьку? — язвительно спросил бородач. — По призванию работаете, или чужая слава дышать не дает?
Вальтер пыхтел и лопался от обидных слов, но молчал и бочком, мелкими шажками придвигался к Сергею, пока не зашел ему за спину, и оттуда, как из-за крепостной стены, заявил с достоинством:
— Славка и не чужой вовсе. Он Серегин брат. Мы его за дело разрисовали, чтоб не выставлялся!
Сергей предупреждающе ткнул Вальтера локтем в живот — кто их знает, здешних? Мало ему неприятностей от своих… Надо любой ценой выбираться из этого ПТУ, да побыстрее. Он опустил покаянно голову и промямлил:
— Дяденька, мы больше не будем так делать. Мы признаем свою вину. Отпустите нас, пожалуйста-а…
Бородач брезгливо скривил губы. В черных глазах вспыхнула ярость.
— Меня зовут Виктором Львовичем…
— К-комиссар! — вырвалось у Сергея испуганно.
Ничего себе влипли! А все из-за гада Славки…
— Значит, полностью признаете свою вину? Раскаялись? — продолжал издевательски комиссар, не обратив внимания на Сережкин испуганный вскрик. — Кто-то здесь говорил, что за дело разрисовали, или мне послышалось?
— А что? И за дело, — упрямо сказал Вальтер.
— А если за дело, почему за свою правду не деретесь? Исподтишка сподручнее?
Сергей обозлился.
— А правде без свидетелей верят, да? Верят?
Вальтер поддержал его:
— Подумаешь, усы нарисовали! Так ему и надо! Мы думали, что он человек, мы к нему за помощью…
— Да заткнись ты! — зашипел Сергей.
— А что, не так? — Вальтер тоже зашипел, набычив лобастую голову. — Славке на тебя наплевать, а ты распинаешься…
— Сказано, не треплись…
— А я не треплюсь…
— Нет, треплешься…
Они шипели, наступая друг на друга, как два взъерошенных кота, а комиссар, глядя на них, трясся от беззвучного хохота, нежно поглаживая бороду.
— Конспир-р-раторы… Детский сад! Ну-ка, выкладывайте, красавцы: чем вас Димитриев обидел?
Мальчишки отвернулись друг от друга и уставились в пол.
— Ничем, — сказал Сергей.
— Ничем, — повторил за ним Вальтер, выражая всем своим надутым видом безмолвный протест.
— Защищаете?
Сергей поднял голову и посмотрел комиссару в глаза. Дерзко, с вызовом. Пусть не думает, что перед ним жалкий трус.
— Защищаем. А что?
Комиссар улыбнулся.
— Брат твой сильный человек, что характерно. Сам кого хочешь защитить может.
Сергей дипломатично промолчал. Может, да не хочет… Что тоже характерно. А комиссар ничего, сразу видно — справедливый, не цепляется к мелочам, как Светочка. В школу бы такого… Везет этому гаду Славке… Во всем везет.
— Поговорили, и хватит. Снимайте «Молнию», и пошли. Думаю, нет на свете такой беды, которую три мужика с головой не смогли бы расхлебать, верно?
Ребята следом за комиссаром вошли в комнату со стеклянной табличкой на двери: «Партбюро». Здесь было пусто и прохладно. В глубине комнаты высился на толстенных резных лапах письменный стол с чернильным прибором из серого мрамора. Рядом с ним в пепельнице, изготовленной в виде царь-пушки, дымилась сигарета. Торчала в жерле около горки ядер и дымилась, словно из пушки только что выстрелили. А возле другой стены, напротив окон стоял еще один стол, заваленный рулонами бумаги, кальки, стопками плакатов. Над столом поднимались к потолку открытые полки с книгами. Окна кабинета выходили на производственный двор. Среднее окно целиком заслоняла железная труба на растяжках.
Виктор Львович взял у Вальтера «Молнию» и, сдвинув рулоны, расстелил ее на столе.
— Возьмите резинку на письменном столе и постарайтесь по возможности убрать следы вашей самодеятельности. Я скоро приду.
Сложив циркули на верхнюю полку шкафа, он вышел. Сергей подошел к письменному столу.
— Глянь, Валька, пушечка что надо!
— Толково сделано, — согласился Вальтер, — ты бы так сумел?
— Я? Нет. А Федор бы смог. Он что хочешь сможет… Валька, а что, если к ней запал приделать и бабахнуть в школе?
Вальтер воодушевился:
— Здорово! — Но, подумав, скептически добавил: — Тогда у тебя и этот галстук отберут, да еще пришьют такое — вовек не отмоешься.
— Этот галстук? Не имеют права! Тут надписи, понятно? Ладно, хватит трепаться: отмоешься — не отмоешься… Мы еще посмотрим, кто кого…
Сергей достал из коробки резинку, подошел к «Молнии» и начал осторожно стирать карандаш. Снимался он легко, но на глянцевой поверхности все же оставались заметные вмятины.
— Валька, ты чего карандашом так давил… смотри, следы остаются… Силу девать некуда?
Вальтер потрогал полосы пальцем, подумал и предложил:
— Ты сначала на них поплюй, а потом ручкой от пресс-папье разотри — никто и не заметит.
— На своего брата поплюй и разотри, — обиделся Сергей. — Чего сначала снимать — рога или усы?
В кабинет вошел оживленный, благоухающий одеколоном комиссар. Подойдя к столу, он кинул взгляд на «Молнию» и ухватился за бороду.
— Я бы в первую очередь снял рога, — серьезно сказал он, — усы у него так или иначе когда-нибудь вырастут. Кстати, то, что ты Сергей, я знаю, а с твоим другом мы еще не успели познакомиться.
Сергей ухмыльнулся.
— Он Вальтер Скотт.
— Да ну?! — поразился комиссар и почтительно склонил перед Вальтером голову. — Я счастлив, сэр. Ваши книги я читал в детстве запоем. И давненько вы прибыли к нам, мистер Скотт?
Вальтер покраснел и сердито глянул на ухмыляющегося Сергея.
— Ну, чего ты, в самом деле? Сам первый придумал и сам…
— А чего такого? — удивился Сергей. — Даже очень подходит: Валька — Вальтер, Быков — Скотт… Смешно, правда?
— Смешно, конечно, — согласился Виктор Львович, — тебе. А ему?
Внизу, на втором этаже прозвенел звонок. Виктор Львович посмотрел на часы и подошел к письменному столу. Минуту постоял, барабаня пальцами по краю, потом сел и задумался, машинально оглаживая свою густую бороду. От этих равномерных поглаживаний борода поднялась вверх и лицо Виктора Львовича приобрело отрешенно-задиристое выражение, как у Мефистофеля на курительных трубках.
Мальчишки тихонько склонились над «Молнией», осторожно снимая карандаш резинкой. Работая, Сергей то и дело поглядывал на задумавшегося комиссара. Все здесь, в училище, вызывало в нем странное чувство, будто попал он внезапно совсем в другой мир, не похожий на тот, который он знал и видел до сих пор. Даже привычные с детства Славка и Федор становились здесь другими, да и дома были они уже не прежними. И учителя в училище не такие, как в школе, — взять ту же Софью Ивановну… А про комиссара и говорить нечего. Сергею хотелось, чтобы комиссар заговорил, поинтересовался их делами, а то еще решит, что они только и умеют шкодить… Но комиссар молчал, и Сергей подумал тоскливо, что сейчас они закончат работу и вынуждены будут навсегда уйти из училища.
В коридоре раздался топот, громкие смешливые голоса, и в кабинет один за другим вошли Федор, Славка, Дорда, Ваня и остальные ребята из двадцать пятой группы. Увидев мальчишек, Славка застыл посреди кабинета, не зная, как реагировать на сюрприз, и поэтому молчал, переводя недоумевающий взгляд с брата на комиссара.
Сергей тоже стоял столбом от неожиданности и страха. Ему и в голову не пришло там, в зале, когда он веселился, разрисовывая фотографию, что брат увидит ее при нем… В растерянности он нагнулся, поднял с пола подшивку «Смены», накрыл фотографию и улыбнулся брату дрожащей улыбкой.
— Виктор Львович, вы просили зайти, но не сказали кому. Мы пришли все, — сказал Славка и показал брату из-за спины кулак.
Сергей отвернулся. Тоже нашел чем пугать…
— Вячеслав, посмотри, пожалуйста, на свою фотографию, — негромко сказал комиссар, — она там, на столе, под «Сменой».
Слава шагнул к столу, возле которого затаив дыхание тосковали Вальтер и Сергей, сдвинул подшивку и уставился на свой портрет. Карандаш ребята успели стереть, но следы остались, и Слава разглядел рога, усы, бороду… Он тут же представил себе, как его изуродованная фотография висела в коридоре, а возле нее катались от хохота парни, показывая пальцами на рога… И Настя, конечно, видела, она сегодня дежурный член бюро. Кровь прихлынула к щекам Славки. Не помня себя от возмущения, он схватил брата за шиворот.
— Ты… Мышь поганая! Над портретом моим издеваться решил? Я тебе покажу сейчас!
Дорда удивленно присвистнул. Семенюк, вытянув худую шею, пытался разглядеть фотографию из-за спин и голов столпившихся у стола ребят. Ваня стоял у стены возле двери и обеспокоенно смотрел на разъяренного Славку.
— Так вот что тебя взволновало? — удивился комиссар. — Странно… А ты спроси лучше: почему твой собственный брат это сделал?
— Этому типу еще и не такое может в голову прийти! — закричал Слава. — Мало ему дома и школы, так он сюда пожаловал!
Сергей был так огорошен происходящим, что даже не пытался сопротивляться.
— Караул! — с комическим ужасом воскликнул Дорда. — Люди, куда вы смотрите?! Брат убивает брата!
— Это еще ничего, — насмешливо глядя на Славку, сказал Виктор Львович, — а вот Иван Грозный сына убил…
Федор молча высвободил Сергея, отодвинул Славку подальше от брата и так же молча сел на стул, неподалеку от Виктора Львовича.
Славка уже понимал, что перешел в своем гневе границы и становится смешон, но остановиться не мог, и от этого обида и злость на брата еще усилились. Он шагнул было к Сергею, горя желанием вытолкать его отсюда взашей, но сзади снова раздался ехидный бас комиссара:
— А в царском флоте нижних чинов палками по пяткам бивали… Ты бы, красавец, попробовал.
Ребята рассмеялись.
Неожиданно Славку поддержал Семенюк:
— А что? Целоваться с ними? Взяли за моду чужую работу портить…
Поддержка Семенюка ударила Славку больнее Комиссаровых насмешек.
— Пошел отсюда! — тонким голосом закричал он брату.
Виктор Львович резко встал.
— Димитриев, выйди в коридор и сосчитай до ста.
— Зачем?
— Вопросы будешь задавать, когда успокоишься. Иди…
— Юпитер, ты сердишься, следовательно, ты не прав, — подал голос Дорда.
Славка кинул на него бешеный взгляд и стремительно вышел в коридор. Почти в ту же секунду вошла взволнованная Настя.
— Виктор Львович, — с порога начала она, но, увидев в кабинете ребят, смутилась и растерянно закончила: — Там «Молнию» кто-то снял… Я думала, может, вы? Может, мы что-то неправильно сделали? Списки физкультурник давал.
Сергей оглянулся и, увидев, что Вальтер успел спрятаться в углу за шкафом, пробрался к нему и стал рядом. Он надеялся, что парни и комиссар, не видя его, заговорят о других делах. Сколько можно мусолить одно и то же?
Дорда понял маневр Сергея и развеселился.
— Ти-ти-ти, та-та-та, ти-ти-ти, — с деланным испугом пропел он и тут же пояснил: — На морзянке: «Спасите наши души!» Верно, Федя?
Федор молча взял с подоконника графин, наполненный водой на одну треть, и простучал в ответ какой-то сигнал. Он прозвучал таинственно и призывно, будто залетел на миг в кабинет голос дальних морских дорог.
— Чо это? — спросил Семенюк.
— Запишись в радиокружок, узнаешь, — сказал Федор.
— А чо, разве есть?
— Ну, ты даешь! — удивился Дорда. — Я уж про книги не спрашиваю, так ты хоть объявления читай, а то и буквы забудешь.
Семенюк обиделся.
— Больно надо. Слесарю морзянка — как рыбке зонтик.
— Ку — э — эм, — как бы между прочим, но достаточно громко сказал Ваня.
Ребята оглянулись на него с таким удивлением, словно Ваня позволил себе какое-то неприличие. Он стоял позади всех, прислонившись к косяку двери: руки за спиной, одна нога согнута в колене. Оказавшись в центре внимания, позы не изменил, только нервно усмехнулся, бросив на Настю внимательный взгляд: понимает ли она, что произошло? Только она одна да еще Сергей интересовали здесь Ваню, иначе он давно бы потихоньку ушел, но, ввязавшись невзначай в разговор, неинтересный и, с его точки зрения, ненужный, продолжил его, боясь, что иначе Настя догадается, как худо ему живется в группе.
— На международном кю-коде: «Смените радиста, не умеет работать», — вздрагивающим от внутреннего напряжения голосом сказал Ваня и снова быстро взглянул на Настю.
— Ого! — удивленно воскликнул комиссар. — Увлекаешься?
— Нет. Пришлось поневоле. Военрук в нашей школе служил раньше на флоте, вот и заставлял нас изучать.
— Отлично. Дорда, возьми Ивана на учет.
Дорда пожал плечами и сказал неопределенно:
— А это уж как они захотят. Они у нас на особом положении…
— Прости, не понял? — сказал комиссар.
— Да ведь мы кто? Мы работяги, а они дети академиков. — Дорда говорил в том же неопределенном тоне, но теперь слова его окрасились иронией: дескать, вы — начальство, может, вам приказано с ним нянчиться, а нам он до лампочки… Невелика честь. Перетолчемся.
Сергей тут же забыл о собственных бедах и стремлении отсидеться в уголке за шкафом.
— Ты чего к нему цепляешься? — закричал он. — Ваня тебя не трогает, а ты лезешь! Разве он виноват, что у него отец такой?!
Взрыв хохота заглушил его крик. Сергей обалдело умолк, не соображая, отчего все смеются. Что он сказал такого? И слова и тон Дорды были оскорбительны, он нарочно унижал Ваню, хотя Ваня лучше их всех! И если бы Сергей сейчас струсил и не заступился за друга, он бы сам плюнул себе в лицо.
— Нечего смеяться! — опомнившись, еще громче закричал Сергей. — Обрадовались, что вас много, да? Все на одного? Можете сколько угодно. Все равно он сам по себе, а вы сами по себе!
— Во, слыхали? — сквозь смех сказал Дорда. — Устами младенца…
Ваня вспыхнул и выпрямился, сжав кулаки. Сильный, рослый — ему ничего не стоило уничтожить маленького Дорду одним ударом. Сергей ждал этого и был на стороне Вани. И пусть все громы и молнии обрушатся на них — он будет драться рядом с другом до последнего вздоха!
Это была трудная минута, длилась она мгновение, но за это мгновение что-то неуловимо изменилось в настроении ребят. Ваня все еще сжимал кулаки, но глаза его стали незащищенными, в них была боль, и смятение, и упрек…
Сергей вдруг почувствовал себя таким опустошенным и нелепым, точно его выставили на посмешище голым. За все, что он наговорил здесь, его могли бы запросто выставить да еще накостылять за глупость. Все было бы лучше, чем этот смех и это молчание… И Ванин позор.
В тишине резко скрипнул стул. Кто-то негромко кашлянул в кулак. Комиссар стоял спиной к окну неподвижно и смотрел на ребят темными гневными глазами.
— Я все вспоминала, — вдруг тихо сказала Настя, держась обеими руками за косу, — как это? Хомо… люпус…
— Хомо хомини люпус эст, — не изменив позы, будничным тоном, словно ничего не произошло, сказал комиссар и тем же тоном попросил: — Дорда, будьте добры, переведите, пожалуйста. Вы-то должны это знать.
— А почему я? — насторожился Дорда.
Комиссар безмятежно улыбнулся, и от напряжения, в котором он пребывал минуту назад, Не осталось и следа.
— Давайте, давайте, переводите!
Дорда пожал плечами, — дескать, пожалуйста, если вам так угодно.
— Человек человеку волк.
Комиссар стремительно вышел на середину и встал, уперев руки в бока.
— Все слышали? Отныне это девиз нашей группы.
— Неправильно! — с возмущением сказал Федор и стал перед комиссаром, лицом к лицу, готовый дать отпор даже ему.
Сергей испуганно попятился. Комиссар комиссаром, но Федора-то он знал с детства.
— Вы не согласны, Кузнецов? — удивился комиссар. — Странно. Мы бьем малышей, издеваемся над слабыми, нападаем на одиночек стаей, дружно… По-моему, я прав.
Федор опустил голову, в растерянности погладил свой ежик.
— Славка — павлин… А Дорда… балаболка он. Зачем же всех в одну кучу?
Ребята поддержали его:
— Мы-то здесь при чем?
— Дорде лишь бы потрепаться…
Дорда, не смущаясь, тут же жалобно заныл, изображая попавшего в беду первоклассника:
— Виктор Львович, товарищ комиссар, я же просто пошутил, а вы сразу оргвыводы… Не честно так с живым человеком… Мы же работяги, что с нас взять? Нас воспитывать надо, лелеять!
— Это вы-то работяга? — Виктор Львович перестал улыбаться и шагнул к Ване, отстранив с дороги ошеломленного Дорду. — Вот что, Иван. Это твой отец — настоящий работяга. Бездельники академиками не становятся. — Он резко повернулся к Дорде. — Тебе еще не надоела роль клоуна, Анатолий? Ты уверен, что твои шуточки от силы? Ошибаешься. От бессилия. Ты же не любишь тех, кто умнее тебя и способнее. И завидуешь им, что характерно.
— Это неправда! — в смятении воскликнул Дорда.
— Не надо, Толя, не мелочись, — мягко сказал комиссар, — у тебя впереди длинная жизнь. Лучше подумай, поанализируй… Но и не тяни с выводами, можешь навсегда опоздать к достойной жизни.
В кабинет вошел Слава, гордый, замкнутый на обиде.
— Виктор Львович, я досчитал до тысячи. Вы довольны?
— Славка, — предостерегающе прогудел Федор, — кончай базарить.
— Я досчитал до тысячи, — с упрямым вызовом повторил Слава.
Он не смотрел на брата, но Сергей чувствовал, что Слава не успокоился и дома его ждет кое-что похуже тряски за воротник. И от этой многообещающей перспективы Сергею стало худо. Так худо, когда человеку уже все равно, что с ним будет и сейчас и потом.
— Хоть до миллиона, — сказал Сергей горько, — как к тебе за помощью, так мы — мышиная возня, а за свой портрет убить готов… Я-то тебя не убивал, когда ты моего хомяка отдал, и вообще… только себя любишь. Бабушка сама тебе это сказала — что, неправда?
Славка повернулся и взглянул на брата в упор. Глаза у него стали от злости зелеными, хоть он и сдерживался изо всех сил.
— Я думал, ты справедливый, а ты… У меня галстук отняли, а тебе хоть бы хны! Конечно, не у тебя же…
— Что скажешь теперь, Димитриев? — спросил комиссар.
Слава упрямо вскинул голову и, кося глазом на Настю, тихонько стоявшую возле Вани, сказал:
— Мальчишка от рук отбился, а вы хотите, чтобы я потакал ему?
— Не понимаю, — удрученно сказала Настя, — он же к тебе пришел за помощью… У него что-то случилось, а ты из-за какой-то фотографии брата не видишь.
Сергей в смятении прикусил кончик галстука. Что же получается? Сначала все на Ваню, а теперь на брата…
— Виктор Львович, товарищ комиссар, можно, я другую фотку принесу? У бабушки много, еще лучше есть.
— Галстук съешь, — ласково сказал Виктор Львович. Он отвел Сережкину руку и удивленно присвистнул: — Ого! С ума сойти! Я такого еще не видал. Ну-ка, ну-ка, покажи… «Сергей, будь смелым, умным и, главное, живым!» — с выражением прочел он надпись на галстуке и восхитился: — Правильно. Какая точная мысль! Я тоже считаю, что главное — быть живым.
Сергей польщенно улыбнулся.
— У меня тоже такой есть, — скромно сказал Вальтер из угла за шкафом, — сейчас мода такая.
— Мода? Ничего себе! А ну-ка, пионер, сними свою тряпочку, посмотрим: что на ней еще в угоду моде намалевано?
Сергей насторожился. Вновь происходило вокруг него что-то плохое. Что именно, он еще не успел понять, но Славкины глаза вновь стали бешеными, и Сергей испугался.
— Это не тряпочка, это памятный галстук… На нем даже сам начальник пионерлагеря расписался.
— Снимай, снимай. Посмотрим, что он там изобразил.
— Пожалуйста. — Сергей неохотно снял галстук и протянул его комиссару.
Виктор Львович расправил галстук и с пафосом прочел:
— «Люби меня, как я тебя, и будем вечные друзья». Просто и мудро. Это начальник написал?
— Нет. Он про «Будь настоящим пионером» написал.
— Дельный совет. Та-ак, дальше: «Все пройдет, как с белых яблонь дым»… Бедный Есенин!
Сергей стало стыдно. Надписи, которыми он так гордился прежде, теперь, в устах Виктора Львовича, звучали издевательски.
— А что, я виноват, что ли? Сейчас все так делают… вон хоть у них спросите. — Сергей кивнул на молчащих ребят. Было видно, что они так же, как и Сергей, не понимали, с чего это разошелся комиссар.
Виктор Львович швырнул галстук на стол и сказал в сердцах:
— Неужели не понятно?! Превратили пионерские галстуки в пошленькие альбомчики для благоглупостей. Не знаю, как вам, а мне противно!
— Виктор Львович, — неуверенно сказал Дорда, — но это же почти во всех пионерских лагерях принято. И у нас было.
Федор кивнул:
— Традицией стало.
Славка не принимал участия в разговоре, стоял с отсутствующим видом, точно все происходившее его совершенно не интересовало. Ваня тоже молчал. Он почти физически ощущал Славкину неприязнь и, не понимая причины, чувствовал себя в его обществе скверно.
Виктор Львович сунул руки в карманы и прошелся по кабинету, хмурясь и покачивая головой.
— Безобразие, ставшее традицией! — сказал он. — В голове не укладывается! «Люби меня, как я тебя»… «Расти большой и не будь лапшой»…
— А что? — сказал Сергей. — Мне это старшая пионервожатая написала.
Вальтер вылез из угла, желая поддержать друга.
— А мне начальник пионерлагеря еще лучше написал: «Валентин Быков, помни: человек — это звучит гордо!»
Виктор Львович остановился. На лице и во взгляде его была растерянность.
— Послушайте, парни… Вы что, и в самом деле не понимаете, как все это, — он кивнул на стол, где лежал злополучный галстук в черной сыпи изречений, — гнусно? Так можно дойти до того, что на отрядном знамени: «Люби меня, как я тебя»…
Ребята ошеломленно молчали. То, что для комиссара было очевидно с самого начала, для них явилось полной неожиданностью. Сергей выразил общее мнение:
— Ну-у… скажете тоже. Знамя — совсем другое дело.
— Да? — иронически вопросил комиссар. — А как насчет того, что галстук — частица красного знамени? Или пионеры об этом позабыли?
Сергей смутился и в растерянности взглянул на брата, но, натолкнувшись взглядом на каменное Славкино лицо, сник, поняв, что помощи ждать ему неоткуда.
— Ладно. Согласен, — медленно сказал Федор, — пионер глуп, а пионервожатые?
Ребята поддержали его одобрительными возгласами. Защищая Сергея, они защищали и себя, потому что у каждого из них хранился дома такой же «памятный» галстук.
Ваня не выдержал и снова вмешался в разговор:
— А пионервожатые — по инерции бездумья.
Виктор Львович согласно кивнул, достал из заднего кармана джинсов часы-луковицу на длинной белой цепочке и взглянул на них.
— По-моему, Белосельский точно определил, что происходит. Не думать всегда легче, чем думать. Сергей, сколько стоит галстук?
— Семьдесят восемь копеек.
— В канцтоварах, — вставил Вальтер, — в широком ассортименте.
Комиссар презрительно усмехнулся.
— Дешевка! Вот вам и ответ на вопрос, Кузнецов. Для таких пионервожатых цена пионерского галстука всего-то семьдесят восемь копеек… Ладно, красавцы, на сегодня достаточно. Через десять минут обед. Кто сегодня дежурный? Вагин? Сеня, выводи группу и строй, я догоню вас через несколько минут.
Парни, негромко переговариваясь, двинулись к выходу.
— Димитриев, задержитесь на секунду, — сказал комиссар.
Слава нехотя выбрался из толпы и подошел к Виктору Львовичу, старательно обходя брата взглядом. Федор тоже остался, хотя его комиссар не приглашал.
Сергей затосковал. Неужели все сначала?
— Слава… — Комиссар помолчал, потом подошел и положил руку Славке на плечо. — Ты обижен?
Славка не ответил.
— А он, как считаешь? — Виктор Львович кивнул на Сергея, стоявшего возле шкафа со скомканным галстуком в руке. — Он шел к тебе, Слава, к старшему брату, со своей бедой. Конечно, выходка с фотографией, мягко говоря, наивна, но за ней стоит большая обида, понимаешь? Я оставил тебя не для того, чтобы разбирать ваши обиды или читать нотацию. Я просто хочу сказать тебе, что равнодушие — страшная вещь. Хамство, которое творят над пионерскими галстуками, тоже от равнодушия. Смотри, Слава, ты мой ученик, я тебя в жизнь веду, в твои руки даю настоящее дело, понимаешь? И хочу, чтобы ты раз и навсегда запомнил: свое мастерство я в холодные руки не отдам!
Славкино лицо, всегда красивое, с точеным носом и живыми насмешливыми глазами, словно покрылось налетом серой пыли. Губы кривились. Казалось, еще немного — и он расплачется от раскаяния, но взгляд его неожиданно упал на Сергея, и в потухших было глазах снова вспыхнула недобрая зелень.
— Да что я, злодей из детской сказки, что ли? — ожесточаясь, сказал он. — Не могу же я нянькой за ним бегать. Своих дел невпроворот. Мало я с ним дома вожусь!
— Это каких же своих? — спросил Федор.
Сергей попятился к двери, увлекая за собой Вальтера. Они выскочили в коридор, не замеченные никем.
— Бежим, Серый, — шепнул Вальтер.
Сергей отмахнулся. Он не мог уйти, не услышав, что ответит Федору Славка. И не услышал. То ли брат отвечал тихо, то ли шум в коридоре заглушил его ответ. Вальтер упорно тянул его за рукав. Сергей сделал было шаг в сторону, но в это время сквозь двери прорвался гневный бас Федора:
— Сегодня брата, а завтра друга побоку из-за своих дел? Разойдутся тогда наши дорожки.
— Ну и что? — печально спросил Вальтер. — Накопил и машину купил? А теперь что будем делать?
Не отвечая, Сергей пошел к лестнице, путаясь в суматохе мыслей. И сегодняшний день и все предыдущие, начиная с того злополучного дня, когда он польстился на даровую макулатуру, точно спутались в колючий клубок, и, как ни старайся, хоть все пальцы в кровь исколи, не найдешь в этом клубке ни конца, ни начала. Хорошо Светлане или той же Нарыковой: для них все делится на черное и белое, хорошее или плохое — середины не бывает… А бабушка, например, утверждает, что черного и белого цветов в природе вообще нет… Как же быть-то?