Никодим Ильич сидел за письменным столом и темными от гнева глазами смотрел сквозь очки на преподавательницу химии. Она чувствовала эту неприязнь, пыталась держаться прямо и независимо, но у нее ничего не получалось: спина горбилась, а лицо нервно подергивалось.
— Уважаемая Зинаида Федоровна, — тихим голосом начал директор, — я пригласил вас в надежде, что вы перечислите мне все ненормативные слова, которые так органично входят в ваш педагогический лексикон. Мысль уточнить?
Зинаида Федоровна сгорбилась еще больше и сказала глухо:
— Извините… иногда просто не могу сдержаться. Объясняешь, объясняешь, а они сидят как бараны…
Она испуганно замолчала, поднялась и сказала с отчаянием:
— Иногда мне кажется, что они ненавидят меня, понимаете? Ненавидят, а потому и не учат уроков.
Никодим Ильич поперхнулся резкими словами. Боль в ее голосе ошеломила его. Перед ним, беспомощно опустив плечи, стояла немолодая женщина с нездоровым цветом лица и красными твердыми руками. Коричневое платье выцвело от множества стирок, трещины на красных туфлях неумело закрашены лаком. Она работала в училище первый месяц, и Никодим Ильич до сих пор видел ее только на производственных совещаниях.
— Вам трудно живется?
Слова не успели еще отзвучать, как он понял, что совершил ошибку. Учительница выпрямилась, поджала губы и сказала сухо:
— Не жалуюсь.
Никодим Ильич смутился своей оплошности и от смущения ляпнул совсем уже не к месту:
— Простите… у моей матери такие же были руки.
Зинаида Федоровна удивленно взглянула на свои руки и спрятала их за спину. В этом движении было что-то незащищенно-женское — прорвалась, видимо, именно та часть ее натуры, которую она старательно прятала.
— Мажу, мажу кремом, а все без толку, — краснея, пробормотала она. — Две племянницы со мной… сестра умерла пять лет назад, да и мама старенькая, все болеет. Некогда за собой следить. — Она спохватилась и закончила гордо: — Но к работе это не имеет отношения. Я учту ваше замечание, товарищ директор. Еще претензии будут?
Никодим Ильич встал, подошел к учительнице. Ему хотелось помочь ей, но он не знал, как и чем. Он взял ее за руку и сказал мягко:
— Ну, почему вы так настороже? Заранее уверены, что от директора нужно ждать только плохое? Так же трудно, просто невозможно жить… Скажите: у вас есть друзья?
Она взглянула на директора изумленно, и он подумал, что глаза у нее были бы красивыми, если бы она хорошо выспалась и отдохнула. Зинаида Федоровна высвободила руку и снова спрятала ее за спину.
— Не надо душеспасительных разговоров, Никодим Ильич. Я ведь тоже изучала педагогику в институте и иногда играю в эти игры с учениками. И не делайте вид, что вам интересно беседовать со мной о делах, не касающихся учебного процесса.
— Неправда! — горячо сказал Никодим Ильич. — Вот уж совершенная неправда! Умный, знающий человек… Стыдно слушать!
— Позвольте… — возмутилась Зинаида Федоровна.
— Не позволю! Вы обязаны стать для нас самым нужным человеком! Вы сами пришли к нам, так откройте же глаза и оглянитесь наконец. В училище сотни живых душ. Сотни! Их не только химии или физике надо учить, их надо научить жить. Людей из них сделать. В таком вашем внутреннем ожесточении вы в конце концов сможете научить их отличать калий от натрия. А добро от зла?
— В химической реакции?
— Да ну вас! — Это получилось так по-мальчишески, что Никодим Ильич смутился и закричал: — Упрямая женщина! Вбила себе в голову, что ученики ее ненавидят… Да они просто не понимают, за что вы на них кричите, и замыкаются. Сначала оскорбим человека, а потом требуем от него понимания и уважения.
Он снял очки и принялся протирать их, не глядя на Зинаиду Федоровну. Она хмуро молчала, поджав губы.
— Хотите, я скажу вам, отчего не получается у вас контакт с учениками?
Зинаида Федоровна не ответила. Директор надел очки и прошелся по кабинету, потирая рыжие руки и чему-то улыбаясь, точно не было между ними отчужденного молчания учительницы.
— Дело в том, дорогая Зинаида Федоровна, что в начале своей педагогической деятельности я сам обжегся на этом. И горел бы синим огнем до сих пор, если бы не мой старый учитель. Сейчас он давно уже на пенсии, о чем, кстати, я немало сожалею. Я ведь начинал свою работу преподавателем спецтехнологии. Так вот, когда я однажды бесновался и кричал, что мне надоело возиться с тупицами, он спокойненько так: «Не в этом суть, вьюноша» — это меня-то, представляете? У него своя градация человеков была: неумех — вьюношами звал, независимо от их возраста и положения; освоивших свое дело — умельцами, а высший класс — это мастер. Думаю, что по его счету я и сейчас еще до мастера не дошел…
Зинаида Федоровна недоверчиво усмехнулась. Никодим Ильич задиристо отмахнулся от ее усмешки.
— Да, да, не такой уж отец Никодим самоуверенный, как вам кажется. Так вот, уважаемая, я бесновался, а он спокойненько говорит: «Не в этом суть, вьюноша. Вам, преподавателям, кажется, что ребятишки должны знать материал так же хорошо, как и вы. А это в корне неверно». И он прав, тысячу раз прав, мой старый мастер. На этом «кажется» мы и горим. Мысль уточнить?
— Позвольте, позвольте, — запальчиво перебила его Зинаида Федоровна, — то, что вы говорите, верно в общем, а в частностях… Да вот вчера, например, в двадцать пятой группе, длинный такой, скучный…
— Семенюк?
— Кажется, он. Полчаса мямлил у доски. Я так и не сумела добиться от него вразумительного ответа. Пол-урока из-за него потеряла!
— И вы ему за это, как говорят, врезали?
Зинаида Федоровна вспыхнула, отвела глаза.
— Не сдержалась… Тема-то лежит на поверхности, и нужно быть круглым… — Она запнулась и сказала беспомощно: — Ну, что ты будешь делать?! Нервы…
Директор сел напротив учительницы, обхватил пальцами колено.
— Дорогая моя, это для вас тема лежит на поверхности, у вас за плечами химфак, а для Семенюка тайна сия велика есть. К сожалению, все остальные предметы для него такая же тайна. В школе не позаботились открыть ему эту тайну, выдали с грехом пополам свидетельство со сплошными тройками и выставили в ПТУ. А у нас с вами такого права нет. Мы с вами обязаны из сотен бестолковых Семенюков сотворить за три года толковых, грамотных рабочих. Мысль уточнить?
— Не стоит. Боюсь, что со многими придется начинать с ноля.
— Иного выхода нет. Кстати, мне пришла в голову счастливая идея: а что, если мы прикрепим вас классным руководителем именно к двадцать пятой группе? Там мастером Шалевич Виктор Львович.
— Я знаю. Его группа выгодно отличается от других. Даже не знаниями, а чем-то другим… духом, что ли?
— Ага, заметили? — обрадовался директор. — Значит, сработаетесь.
Зинаида Федоровна в сомнении покачала головой.
— Что вас смущает?
Она улыбнулась.
— Мне бы кого-нибудь попроще. Вначале я была даже уверена, что Шалевич — прикомандированный к нам из института кандидат каких-то наук, а не простой мастер производственного обучения.
Никодим Ильич рассмеялся.
— И будет, будет, дайте только срок! Должен вам сказать, что уходят в прошлое времена Петровичей и Семеновичей. Серость может воспитать только подобную же себе серость, а сегодняшнее поколение юных граждан должны воспитывать интеллигенты. Инженеры и ученые. Сначала душа, потом специализация. Мысль уточнить?
Зазвонил телефон. Зинаида Федоровна встала.
— Я вам больше не нужна? — спросила она странным голосом, точно за этим вопросом крылся другой, но задать его вслух она не решилась.
Директор повернулся к учительнице, забыв про телефон.
— Еще как нужны! По-моему, мы обо всем договорились. Я возлагаю на вас большие надежды — вы же отличный преподаватель и…
— И малоприятный человек, — перебила она, усмехнувшись, — только сделайте одолжение, не золотите пилюлю. Вам это не к лицу.
— Не буду, — серьезно пообещал он, — но если вам вдруг захочется зайти к отцу Никодиму просто так, поговорить за жизнь, — милости прошу.
Она молча кивнула и вышла.
Никодим Ильич снял трубку, но там уже раздавались сигналы отбоя. Он побарабанил пальцами по столу, припоминая порядок неотложных дел, так хорошо сложившийся в уме перед разговором с Зинаидой Федоровной, но ничего не смог вспомнить.
Встреча выбила его из рабочего состояния, все другие дела показались ему вдруг ничтожными. «Что же происходит, — думал он, — строим глобальные планы, собираемся обогреты Вселенную, а коснись отдельного человека — и не хватает тепла. Зато стружку научились снимать — получше любого столяра… Нет, прав старик, тысячу раз прав: далеко тебе еще до мастера, товарищ директор».
Он ходил по кабинету, менял местами календарь и пепельницу, крутил очки в сердитых пальцах и злился на химичку за ее отчужденность. Подумал возмущенно: «Я бы на ее месте…» Но представить себя на ее месте не смог и обрадовался, — неуютное было у нее место.
А дождь за окном все лил и лил, и ветер бил каплями в стекла, тяжелыми, как градины. Никодим Ильич взглянул в окно, не сорвало ли ветром лозунг над входом в мастерские, и увидел парнишку, бежавшего через двор. За шумом дождя он не услышал, как отворилась дверь и вошел мокрый Виктор Львович.
— Здравствуйте, Никодим Ильич. Я на секунду. Вы заявку подписали?
— A-а, Виктор! Иди-ка, взгляни: это кто там козлом через лужи скачет? Не твой ли?
— Мой красавец. Димитриевым называется. Голову даю наотрез, что у него опять кого-нибудь из соседей увозила с утра «скорая помощь», а он, значит, оказывал содействие.
Директор засмеялся.
— Из неустойчивых?
— Трудно пока сказать, но боюсь, что да. Шатается красавец мыслями по планете.
Никодим Ильич присел на край стола, обхватил пальцами колено. Виктор Львович внутренне чертыхнулся. Эта поза была верным признаком философского состояния души директора, своеобразным приглашением порассуждать вместе. В такое состояние он впадал редко, и в другое время Виктор Львович был бы счастлив помыслить вдвоем, поспорить, убедить или убедиться самому, но сейчас его ждали в мастерской ребята, которых он еще не решался оставлять надолго одних. Он хотел было сказать об этом, но директор опередил его:
— Знаю, знаю. У тебя сейчас занятия. Но думаю, — не вредно будет и проверить, как поведут они себя в твое отсутствие, комиссар.
Виктор Львович смутился и принялся ожесточенно скрести подбородок.
— Ну вот, и вы подхватили, — польщенно пробурчал он.
— А что? Мне нравится. Твои красавцы нашли точное слово, определяющее твой характер и направление ума. Даже завидно, честное слово! Мне кажется, что по прозвищам, по анекдотам можно судить об интеллектуальном уровне поколения. Любопытная мысль?
— Да уж… — неопределенно сказал Виктор Львович, терзаемый внутри беспокойством: как там его красавцы?
Никодим Ильич не замечал или делал вид, что не замечает его терзаний, и продолжал говорить, посмеиваясь, в своей обычной неторопливой полуиронической манере:
— У вас, например, какие прозвища были в ходу? У нас в ремесленном были Скула, Пузан и так далее. По внешним признакам. Так сказать, рельефного характера.
— И у нас тоже что-то вроде… Хотя нет, нашего почти всегда полутрезвого мастера ребята прозвали Градус.
Директор хохотнул.
— Теперь ты видишь, что вы были уже на порядок выше нас: брали за основу привычки, а эти, нынешние, — эти порядка на два, а то и на три ушли вперед. Им подавай характер, нравственные качества. Как хочешь, Витенька, а я вижу в этом педагогический прогресс. К сожалению, хоть они и великие интеллектуалы, по сравнению с нами, а отсев будет и в этом году. Никуда не денешься. Мы выбираем профессию, а она выбирает нас. Да и школа, школа, будь она неладна… Все еще по старинке считает себя источником чистых знаний, а мы, ПТУ, в ее понятии — общественные ассенизаторы, куда она благополучно сваливает свой брак… Ну, да я сейчас не об этом. Надо, Витенька, внимательно присмотреться к неустойчивым и к тем, кто по школьной подготовке не потянет у нас. Подумать, куда и как их перевести, а не просто отчислить. Со мной когда-то учился паренек, да не принял его металл. Отчислили. Отчислили в никуда. А мой мастер взял его за руку и отвел в ремесленное на «Скороход». Он и сейчас там, мастер, передовик, орденоносец. Кстати, может, и у твоего Димитриева аналогичная история?
— Вряд ли. Непоседа он. Все кажется красавцу, что самое интересное там, где его нет.
Виктор Львович скосил глаза, стараясь незаметно взглянуть на часы. Директор перехватил его взгляд, спрыгнул со стола.
— Сколько прошло? Двадцать минут? Прелестно. За эти двадцать минут, дорогой мой комиссар, ты узнаешь о своем зарождающемся коллективе намного больше, чем за неделю непрерывного надзора. А заявку я подписал, возьми.
«Шляпа! Лопух! — ругал себя Слава. — На завтраке не был, вводный инструктаж пропустил, а сегодня, между прочим, новая тема… Что делать, мальчики-девочки, бяда-а! Хорошо, если комиссарище вообще к занятиям допустит, а то ведь может и того… в шею! Ну, добро бы еще дома что-нибудь такое-эдакое стряслось, так ничего… Бр-р, и дождина еще льет… Комиссар, конечно, пройдется по косточкам, как по струнам, — уж он не преминет! Вот жизнь… Это вам, мальчики-девочки, не средняя школа! И Федька, гад, не зашел почему-то. Одно к одному. Н-да-а, Марина Пална права, надо отучиваться читать по ночам… А все-таки здорово этот Марк Еленин про змей пишет. Работка для настоящих мужчин! Эх, попасть бы в такую экспедицию — под горячее солнце, на жаркий песочек, а вокруг сильные личности, верблюды, саксаулы и… кобры. P-романтика, черт побери!»
Вчера по радио обещали дождь во второй половине дня, а он зарядил с утра. Славка развеселился: он опоздал, дождь пришел раньше — таким образом и достигается равновесие в природе.
Лужи всхлипывали под его торопливыми шагами, омывали набросанные пунктиром кирпичи. В углу двора вокруг куста сирени разлилось серое море. А еще несколько дней назад там было сухо и сидела на портфеле Настя… Настя — Аленушка.
Славка влюблялся много раз. Чаще всего в девчонок из параллельного класса. Состояние влюбленности он переживал бурно, и длилось оно от двух дней до двух недель. Потом дела отвлекали, и Славка с радостью избавлялся от необходимости страдать. Только один раз его хватило на месяц. Он влюбился в Светлану, нынешнюю Сережкину пионервожатую. Влюбился ни с того ни с сего. Во время заседания комсомольского бюро. Светлана повернулась и взглянула на Славку особенным взглядом. Может быть, она думала о чем-то постороннем или сокровенном, а Славка просто случайно оказался на пути ее взгляда, но он носил этот взгляд в себе целый месяц и собирался написать ей письмо. Другого выхода не было. Чувство Славки подогревалось только Светланиным молчанием — разговаривать с нею было не о чем. Приходилось налаживать переписку.
Слава сочинял письмо несколько дней, сопоставляя свои чувства с чувствами Чехова и Толстого, а когда закончил сопоставлять, случайно услышал на большой перемене, как кто-то из парней назвал Светлану арифмометром… Славка был потрясен меткостью определения. Вечером он порвал письмо, а на следующий день, глядя на Светлану, попытался воскресить в душе тот ее взгляд и не смог.
Он снова был свободен.
А Настя… Стоп! Когда она успела познакомиться с этим московским пижоном? И почему она так беспокоится о нем? Веселые дела, мальчики-девочки… Ну, это мы еще будем посмотреть, товарищ Белосельский! Женщины любят сильных, а жалким только сострадают: «Ах, бедненький, ах, несчастненький…» Мама ро́дная, тошно смотреть на этого графа, прикованного сановным папашей к слесарным тискам…
При всем желании Славка не смог бы припомнить, чтобы его или Сергея родители насильно заставляли что-то делать. Не разрешать — одно, а заставлять, против желания… извините! В этом смысле Белосельскому не повезло. И крупно.
Славка поднялся над собой и посочувствовал Ивану. Это наполнило его гордостью. Объективность, мальчики-девочки, качество благородного человека. А Сергею, между прочим, не мешает выдать по шее за все его штучки-дрючки. Что за дела?! Подраспустились шестикласснички, разговаривают…
Славка пулей взлетел по узкой железной лестнице на третий этаж. Здесь на площадке стоял железный скелет садовой скамейки. Вместо сиденья парни приспособили куски фанеры и усаживались на скамейку в перерывах в два яруса: ряд на спинке и ряд на сиденье, как птицы на проводах. И трепались обо всем на свете. Девчонки на площадке не показывались. Бронислава отпускала их на перерыв позже, не желая смешивать земное и возвышенное.
Слева от лестницы две стальные двери в первую и вторую слесарные мастерские, прямо — душевая и мужская раздевалка, а справа — альковное углубление. Там в полутьме матово светилась стеклянная дверь в мастерскую радиомонтажниц. Таинственный мир, на который грубым слесарям не разрешалось и взглянуть. Бронислава собственноручно закрашивала стекло белой краской.
Там, в этом мире, сидела сейчас за длинным столом Настя в белой косынке и белом халатике.
Славка на цыпочках подошел к двери. А что, если открыть тихонько и взглянуть? Может быть, Настя поднимет голову и поймет, что дверь открывалась к ней?
Мальчики-девочки… так же и ослепнуть можно! От громадных столов исходили потоки света, а вокруг них каймой белые пятна… Как тут различить Настю? У тех, что сидят спиной, лиц не видно. У тех, кто лицом, — торчат над столами только хвостики косынок, завязанных узлом на темени. Перед каждой щиток с разноцветными лампочками. Они мигают, переливаясь красным, желтым, зеленым… А по узкому проходу между столами двигалась размеренными шажками важная мужская фигура в синем халате, туго натянутом на большом животе. Перов Борис Егорович собственной персоной. Еще один пастух в царстве неземного.
Славка отпрянул и поспешно прикрыл дверь. Уж лучше попасть на злой язык Брониславы, чем в пухлые руки Перова. На днях он прихватил Дорду и Вагина, перелезающими для сокращения пути домой через забор, и два с половиной часа читал им нотацию, перемежая педагогические сентенции с правилами внутреннего распорядка и международным положением.
Шляпа! Славка с досадой шлепнул себя ладонью по лбу. Пора лечиться от склероза. Настина группа проходит сейчас слесарную практику: «Забыла разметить припуск на фальц…» Пора, пора, красавец, отучаться читать по ночам…
Он подошел к двери слесарной — в первой трудилась его собственная группа.
Во второй слесарной стоял визг и скрежет металла. Слышались голоса девчонок, но из-за шума слов было не разобрать. Кто резал заготовку ножовкой, кто турборезами, а некоторые орудовали ручными ножницами.
«Мама ро́дная, — возмутился Славка, — работнички! Одна стоит привалясь к верстаку, ноги крест-накрест, и от этого вся расслаблена. Захватила ножовку с обеих сторон кулачками и задумчиво водит ею туда-сюда по детали. Интересно: о чем она думает?
Другая — толстушка на коротких ножках-бочонках. Щеки круглые, глазки сонные, волосы белые торчат на макушке хвостиком из голубого бантика. А деталь держит кончиками пальцев, как пирожное…
За соседним верстаком — рыжая лисичка с острым розовым носиком и разрисованными глазами. А режет… Мама ро́дная! Да разве так держат ножницы?! Нет на вашу голову комиссара… Стоп, где же Настя?»
Славка открыл дверь пошире и нахально просунул голову в щель. Возле Настиного верстака стояла Бронислава, черная, как цыганка, с яркими губами, смоляными бровями вразлет и крупными красными бусами в два ряда на пышной груди. Показывала Насте, как надо регулировать ножницы.
Толстушка увидела Славу и хихикнула. Рыженькая тоже подняла голову, состроила презрительную гримаску и что-то крикнула.
Слава замешкался. И напрасно — нужно было сразу бежать. Бронислава уперла руки в бока и завопила на всю мастерскую:
— Девочки, надевайте сарафаны, женихи приехали.
Девчонки с радостью побросали надоевшие ножовки и начали хохотать. Славка отпрянул от двери, точно увидел кобру. Неужели и Настя видела его? Мама ро́дная, непруха с самого утра!
— Привет, соседушка, мой свет! Воздали по заслугам?
Славка развернулся, рука непроизвольно дернулась и остановилась на полпути. А физиономия Белосельского была так близка… и так желанна! Если б не Настя за стеной.
Ваня, не дрогнув лицом, насмешливо смотрел на него. Руки в карманах, свернутый плащ перекинут через плечо. Граф на прогулке… Пижон!
— Тебе-то что за печаль? — вкладывая в слова всю силу своего презрения, спросил Славка.
— Да мне, собственно, печалиться не о чем. Насколько я знаю, Настя не любит сладкого.
У Славки голова пошла кругом. Если бы Белосельский знал, как близка в эту минуту его кончина! Но он не знал и неожиданно улыбнулся вполне дружелюбно.
— Твой братец в беде. Ты знаешь?
Славка не слышал слов, но слышал голос, и это был голос человека, рядом с которым он задыхался от неприязни.
— Пошел ты…
Ваня издевательски шаркнул туфлей по цементному полу.
— Рад был бы уйти и больше никогда не видеть ваши пошлые физии, но, кажется, нам предстоит совместная взбучка.
Славка чуть не застонал вслух. Еще и это! Он шагнул в раздевалку и вынул из своего шкафчика черный халат. Переодеваясь, он поспешно перебирал в уме уважительные причины опоздания: «Бабушка заболела? Лучше не стоит, а то и в самом деле заболеет, у нее это недолго. Рука, голова, горло?.. Не выйдет. Комиссар отправит в медпункт, там липу сразу обнаружат. Может, соседку в больницу отправлял?..»
Так и не успев придумать что-нибудь путное, Славка нахлобучил берет и с тяжелым сердцем вошел в мастерскую. Ваня вошел следом — и тотчас же в мастерскую влетел комиссар. Сбросил плащ на стул, вытер платком мокрые волосы и бороду и полюбопытствовал:
— Что привело вас в такую рань, красавцы?
Славка покосился на бесстрастную физиономию Белосельского и вздохнул. Изворачиваться при нем было унизительно, но комиссар доброжелательно ждал ответа, и Славка пробормотал еле слышно:
— Соседка, понимаете…
Комиссар сокрушенно покачал головой.
— Ай-я-яй… Еще одна жертва! Вы жестокий человек, Вячеслав. За эти две недели вы уложили на больничные койки почти всех своих соседей. Пожалели бы сердешных.
По мастерской прокатился ехидный смешок. Славка разозлился. Веселятся за его счет, скоты… И комиссар хорош — выставил на посмешище! Как будто сам никогда в жизни не опаздывал…
А комиссар уже переключился на Белосельского.
— А вас что задержало?
Ваня передернул плечами и сказал с подчеркнутым безразличием:
— Социальная необходимость.
Славка тут же забыл о своих терзаниях и уставился на Белосельского. Ну и нахал! «Ничего, — подумал он со злорадством, — сейчас комиссар врежет — забудешь, как выпендриваться!»
Но комиссар не врезал. Склонил голову и сказал почтительно:
— Понимаю, Иван Георгиевич, понимаю-с. Надеюсь, вас не обременит в следующий раз прислать записочку-с, дабы мы понапрасну не волновали себя.
— Записочку? — не понял Ваня. — С кем?
— Как с кем? — переспросил комиссар. — Так ведь у вас же, Иван Георгиевич, тридцать тысяч одних курьеров!
Секунда тишины — и мастерская дрогнула от громового хохота парней.
Славка от души хохотал вместе со всеми, с мстительным удовольствием глядя на растерянного Белосельского.
Комиссар переждал смех и сказал, довольно оглаживая бороду:
— Встаньте у окна, красавцы, и подождите, пока я освобожусь. Объясню вам задание персонально. Прошу, конечно, извинить, Иван Георгиевич, за некоторую задержку, но к этому вынуждает меня социальная необходимость.
Смех покатился по второму кругу, но Славке смеяться расхотелось. Он был уверен, что комиссар приказал встать у окна, рядом с абразивом, нарочно, в отместку за опоздание.
Когда группа начала изучать рубку металла и комиссар на вводном инструктаже объяснял правила заточки зубил и почему нельзя затачивать на абразиве цветные металлы, Славка объяснение не слушал. Спрятавшись за спины парней, они с Дордой тихонько обсуждали шансы «Зенита» на чемпионате Союза. В перерыве, не подозревая, что комиссар предупреждал, Славка решил обточить на абразиве алюминиевую пластинку и не обратил внимания, что поверхность круга потемнела, точно засалилась.
А после перерыва Вагину потребовалось заточить зубило… От поверхности круга оторвалась крохотная частичка алюминия — и прямехонько Сене в глаз… Ну, просто непруха, и все! Глаз у Вагина до сих пор красный.
Федор сказал тогда со злостью:
— По шее за такие дела. Чем голова забита?
«Комиссар, конечно, не упустил возможности лишний раз ткнуть носом», — мучился Слава. Если бы он и тогда не опоздал, они с Дордой успели бы обсудить футбольные дела до инструктажа.
Белосельский стоял рядом с печальным Славкой и с отсутствующей полуулыбкой смотрел поверх голов в левый угол мастерской. Там в застекленном шкафчике стоял разобранный телевизор, и из него торчали пучки разноцветных проводов.
Славка скосил взгляд на Белосельского и подумал вдруг, что в училище им рядом быть невозможно.