1

Ваня проснулся от звона будильника за стеной. Семь часов. Дождевые капли стучали в стекла. Ваня представил себе улицу — серую, безрадостную. Рябые лужи, такие же темные и холодные, как небо; мокрую листву на потухших деревьях… И от этого видения еще слякотней стало на душе. Будто самому за шиворот попала вода. Даже кисейная занавесь на окне, голубоватые холодные обои в мелкую клетку казались сетью, в которую его запутали.

Ему вспомнились случайные строки, прочитанные Симочкой Лежневой на дне рождения:

Жизнь идет. Где-то… Еще месяц, да нет, гораздо меньше, еще две недели назад он и помыслить не мог, что окажется вдруг в таком тяжком, безысходном одиночестве…

Ваня закрыл глаза и попытался представить себе лица одноклассников: Игоря, с которым был все годы дружен, Симочку Лежневу… но вместо длинных, «под индианку», смоляных волос и черных глаз Симочки в памяти возникло светлое, тихое лицо Насти. Ваня улыбнулся: «Доброе утро, Аленушка!» Луч света в темном царстве… Хорошо бы побродить с нею по городу или просто сходить в кино. Интересно: помнит ли она его? Вряд ли такая девчонка останется долго незамеченной — среди большинства девчонок с перекрученными мозгами Настя как глоток свежего воздуха.

Часы показывали уже пятнадцать минут восьмого. Огромный маятник, качаясь, щелкнул пружиной — бам-м! — и сразу же за дверью зашипела, забурлила вода в ванной. Из окошечка над циферблатом выскочила желтая птичка, посмотрела на Ваню, прокричала: «Ку-ку!» — и спряталась. Он вскочил было, но тут же снова лег. Дядя Боря добрых пятнадцать минут будет плескаться, набираясь бодрости на долгий рабочий день; можно не спешить с подъемом, тем более что на улице дождь и тоска. Он поежился и натянул одеяло до подбородка. Поскрипев шестеренками, часы умолкли, и лишь мерное постукивание маятника еще чуть-чуть тревожило сознание старчески въедливым «так-так», будто часы давным-давно узнали о жизни все и невозможно их больше ничем удивить.

— Ваня! — позвала из-за двери Мария Кирилловна. — Ты опоздаешь в училище!

Ваня досадливо вздохнул.

— Спасибо, тетя Маша! Я уже встал!

— Иван Георгиевич, у тебя совесть есть? — Это из ванной долетел мокрый голос дяди Бори. — Меня машина ждет у подъезда, а тебе на гортранспорте добираться! На завтрак опоздаешь! До обеда голодным просидишь!.. У меня курорта тебе не будет!

— Я, конечно, петушком, петушком… быть мне письмоводителем, — пробормотал Ваня и стал одеваться.

Одно воспоминание об училищной столовой с устойчивым запахом казенной еды вызвало в нем приступ легкой тошноты. Даже пластмассовые граненые стаканчики, в которых красовались нарезанные осьмушками бумажные салфетки, вызывали у него брезгливое чувство. Он потрогал маленький карманчик на брюках, где хранились остатки пятидесятирублевки, оставленной ему тайком добросердечной Катериной. Можно будет по дороге забежать в чебуречную… Черт с ним, с опозданием, не съедят же! А впрочем, чего хитрить… Его опоздания никто и не заметит.

— Иван Георгиевич! Опаздываешь! — не унимался дядя.

«Эффект испорченной пластинки», — подумал Ваня с неприязнью. Борис Иванович, фыркая и постанывая от удовольствия, растирался в коридоре махровым голубым полотенцем. В ванной ему было тесно. Ваня обошел его и заперся, хотя после горячего душа, которым дядя взбадривал себя по утрам, было нечем дышать. Ваня приводил себя в порядок долго, дольше, чем требовалось, ожидая, пока дядя Боря уйдет наконец на работу.

Из кухни проникал запах свежесваренного кофе, слышался возбужденный говор Марии Кирилловны. Грузные дядины шаги по коридору и вслед за ними — оглушительный хлопок двери.

Ваня облегченно вздохнул. Первая часть утренней пытки закончилась. Предстояла вторая и самая отвратительная: поход в училище.

Первые дни он сам сторонился ребят, но прошло несколько дней, и добровольный крест гордого одиночества начал тяготить его. Тогда Ваня решил несколько сократить определенное им же самим расстояние, но так, чтобы общение не перешло в фамильярность. Идиот! Он-то полагал, что это зависит только от него…

На днях Ваня подошел к Димитриеву, Кузнецову и Дорде. Эта великолепная троица верховодит в группе, и начинать, естественно, лучше было с нее. А они вдруг замолчали, хотя за секунду до этого Дорда с Димитриевым спорили до хрипа. Димитриев с Кузнецовым, состроив скучающие физиономии, повернулись к Ване спиной, а наглец Дорда засвистел: «Чижик-пыжик…»

Ваня растерялся. От обиды и гнева перехватило дыхание. Не хотят… Да кто они такие, черт возьми?! Хамье!.. А затем пришел страх. Страх попасть в смешное положение. Ему начало казаться, что ребята смеются над ним за спиной, считают его белоручкой, маменькиным сынком… Тюфяком, неспособным постоять за себя.

Последние дни Ваня ловил себя на желании выкинуть что-нибудь такое эдакое, доказать им, что он не тюфяк… Всеми силами он гасил это желание, понимая бессмысленность затеи, в его положении любая выходка — бумеранг. Но желание становилось нестерпимее, и он сорвался в мастерской. Да как глупо! Громы планетные! Почему, почему все его бунты кончаются поражением? Может быть, у него просто нет силы воли?

«Надо найти хоть какой-то выход, — в отчаянии думал Ваня, — так дальше нельзя… еще шизанусь на радость предкам». Подумать только, кто презирает его?! Работяги… Они ведь сами пришли в это проклятое ПТУ по собственной воле. Их-то никто не загонял насильно. О том, что он сам станет «работягой», Ваня и думать не хотел. Конечно, он вынужден был покориться обстоятельствам, но временно покориться — одно, а принять эти обстоятельства как программу жизни — другое.

Громы планетные! Он должен найти выход из тупика, должен найти свой путь, на котором человек перестает быть чьей-то тенью и становится самим собой. Худо, ах как худо все, хоть волком вой!

Мария Кирилловна тихонько постучала в дверь.

— Ванечка, может, ты перекусишь? Я сделала тебе ветчину с яйцом и зеленым горошком. И сварила кофе.

Ваня открыл дверь, потянул носом воздух и, проглотив внезапную голодную слюну, с трудом изобразил на лице веселую улыбку.

— Спасибо, тетя Маша, но я не хочу ставить тебя под удар. Разве можно нарушать инструкцию по моему перевоспитанию? Нехорошо-с, сударыня!

Мария Кирилловна смутилась.

— Ах, не знаю, не знаю… Мне больно на тебя смотреть.

Ваня наклонился и коснулся губами щеки тетки. От нее шел нежный запах «Эрмитажа» — любимых духов матери. На миг острая тоска по дому, по матери сжала сердце. Ваня шагнул к вешалке и, не глядя на тетку, сказал с наигранной бодростью:

— Все утрясется, тетя Маша. До вечера.

Во дворе, не обращая внимания на дождь, сидел на корточках Сергей. Вытянув шею, он старался рассмотреть что-то внизу, через подвальную отдушину.

— Привет учащимся неполной средней школы! — крикнул Ваня. — Ждешь кого-нибудь, или в школе санитарный день?

— Жду, — не оборачиваясь, сказал Сергей, — с одним типом надо поговорить.

— Тип сидит в подвале?

— Нет. В подвале кошка. Я ее тоже жду. Бабушка мне кенаря купила, а она забралась по карнизу и сожрала… Одни перья остались.

— Убьешь?

— Сразу-то? Она же глупая. Учить буду. Поймаю, запру дома и буду на одном молоке держать, пока от мяса не отвыкнет. Тоже нашлась умная — живых птиц лопать!

Ваня с трудом сдержал улыбку, боясь обидеть Сергея.

— Так, с кошкой все ясно. А тип что натворил?

Сергей обернулся. Встал. Ожесточенный и непримиримый.

— Он у меня честь украл. Я его каждый день жду, а он, наверное, опять черным ходом удрал.

— Честь? Это серьезно. За украденную честь бьют подсвечниками. Мужской закон.

Сергей вытер рукавом мокрый нос, наклонил голову и стал рассматривать мокрый ботинок со сбитым носком.

— Сразу бить не стоит, — немного подумав, сказал он, — сначала поговорить надо. Я хочу, чтобы он сам признался. А он прячется… Даже на перемене из класса не выходит, трус несчастный.

Сергей нагнулся, поднял кусок кирпича и бросил его в отдушину. Прислушался. В подвале по-прежнему было тихо.

— Как ты думаешь: если человек подлец, он всегда трус или не всегда?

— Думаю, всегда.

Сергей кивнул, снова бросил в отдушину камень и прислушался.

— А ты что, тоже проспал? — спросил он, не оборачиваясь.

— Почему — тоже? — удивился Ваня.

Сергей засмеялся.

— Славка только еще одевается. Злится на всех, а сам будильник забыл завести.

Капли дождя стекали по мокрым волосам за шиворот. Ваня поднял воротник плаща и поежился. Ну и погодка… А в Москве сейчас солнце вовсю шпарит.

— Твой Славка хороший парень?

— А ты что, сам не знаешь? — удивленно спросил Сергей. — В одной же группе вместе учитесь…

Ваня грустно усмехнулся.

— В одной группе еще не значит вместе.

— Брось. Славка — он знаешь какой? Он веселый, находчивый. И Федор тоже что надо. Ты их просто еще не знаешь. С ними интересно. — Сергей помрачнел и насупился. — Пойду… Опять Ефимов удрал.

— Слушай, Серега, а если этот, твой подонок, все-таки не признается?

Сергей обернулся и с беспокойством взглянул на Ваню.

— Ефимов? Как это не признается? Что же, по-твоему, у него уже совсем никакой совести нету?

— Ну-у, на совесть ты не очень рассчитывай. Это довольно редкая штука, особенно среди подонков. Подумай лучше: стоит ли с ним связываться? Иногда бывает себе дороже.

Рыжая кошка вынеслась из подвала отчаянным рывком, приземлилась, глянула на Сергея наглыми зелеными глазами и, пролетев через двор, скрылась в подъезде. Сергей рванулся было за нею, но остановился и требовательно спросил, глядя на Ваню через плечо:

— Скажи: а ты за правду стал бы бороться?

Вопрос был прямым и требовал прямого ответа. Ваня провел пальцем по лбу, стряхнул капли дождя.

— Видишь ли, Серега, надо еще узнать, где она, моя правда.

— А я знаю, где моя! Что же мне теперь, утереться? Наплевать и забыть, да?

Ваня почувствовал вдруг необъяснимую тревогу. Это было непривычное и странное чувство. Когда заболевали отец или мать, Ваня тревожился, но в той тревоге всегда присутствовал страх за себя: что будет с ним, если случится вдруг непоправимое? А сейчас впервые он почувствовал тревогу за другого человека не в связи с собой. Ему захотелось срочно уберечь глупыша, еще по неопытности влипнет в какую-нибудь историю… Он положил руку Сергею на плечо.

— И все-таки я советую тебе не связываться. Ну, заставишь Ефимова признаться… И что ты с его признанием будешь делать? Вывесишь на стенку для всеобщего обозрения? Еще десять, пусть даже двадцать человек узнают, что он подлец, а дальше-то что? Что в твоей жизни это изменит?

Сергей дернулся, высвобождая плечо, и глянул на Ваню исподлобья злыми глазами.

— Значит, по-твоему, черт с ней, со справедливостью?

Ваня поморщился, уже жалея, что затеял этот разговор. Парнишку не переубедить, он будет все равно переть на рожон, свято веря в торжество… Черт, а может только так и надо верить и переть? Он машинально взглянул на часы и ужаснулся. Через полчаса начнутся занятия, а надо еще успеть перекусить в чебуречной. И сегодня, как назло, практика. Лучше все-таки не опаздывать. Попасть на язык к комиссару — опасно для жизни.

— Ну-ка, Белосельский, петушком, петушком, — пробормотал Ваня и помчался к остановке трамвая.

2

Вагон был до отказа набит нервными людьми. Все боялись опоздать на работу и усиленно работали локтями. Водитель объявил остановку. Толпа ринулась к выходу, и Ваня с трудом удержался на ногах. На площадке возле дверей давка была особенно крутой. Ваня прижал папку подбородком к груди и ухватился обеими руками за перекладину, ругая себя в душе самыми последними словами за лень. Каждое утро в переполненном трамвае он давал себе торжественную клятву вставать отныне на час раньше и топать в училище пешком…

Кто-то большой и жаркий вдавил Ване в спину железный локоть.

— Сходишь?

— Нет, через две.

— Так что ж ты встал на дороге, как Исаакиевский собор? Пр-ро-пусти!

Ваня изогнулся дугой, спасая позвоночник, и в эту минуту увидел в окно белый зонтик, а под ним красную пушистую кофту и косу, спускавшуюся по спине… Настя!

Он прорвался к выходу неожиданно легко, ошеломив граждан напором. Двери уже закрылись. Ваня забарабанил кулаком в створки:

— Откройте!

Но граждане уже пришли в себя:

— Нахал! Спать надо меньше!

— Ни стыда, ни совести у молодых!

Ваня обернулся к кабине и встретился глазами в зеркальце с молодыми глазами водителя. Они смеялись.

— Откройте, пожалуйста, — отчаянно крикнул Ваня. — Вопрос жизни и смерти!

Двери отворились, и Ваня едва не плюхнулся в лужу на мостовой. Он хотел было крикнуть водителю: «Спасибо!», но двери уже съехались. Ваня помахал вслед трамваю и помчался через дорогу, высматривая в толпе красную кофту.

Он догнал Настю, но придержал шаг и некоторое время шел сзади, борясь с неожиданной робостью. С чего он взял, что Настя обрадуется встрече? Скорее всего она не узнает его, давно забыла их единственную встречу в приемной директора. А что, собственно, помнить: великовозрастного болвана, которого привела за ручку сдавать в ПТУ изысканная московская тетушка? Рекомендация — спасибо, не надо…

Робость, как правило, порождает сомнения, а сомнения — обиду. Ваня шел за белым зонтиком как по компасу и злился на Настю за свой идиотский рывок из трамвая, за то, что она спокойно идет по улице, помахивая потертым школьным портфельчиком, распустив бесстыдно косу, и нарочно держит зонтик повыше, позволяя встречным-поперечным нахалам любоваться собой. Неужели ей это доставляет удовольствие? Что ж, значит, он ошибся и вообразил себе Настю. «Луч света»!.. Да она ничем не отличается от той же Симочки Лежневой, собирающей коллекцию мужских признаний.

Белобрысый солдат, сияя начищенными пуговицами и новенькими значками, улыбнулся Насте и подмигнул. У Вани потемнело в глазах. Он рванулся вперед, едва не сбил с ног солдата, удивленно отскочившего в сторону, и, заглянув Насте под зонтик, мрачно сказал:

— Здравствуйте, Аленушка. Это я, ваш братец Иванушка.

— Ой, и правда вы!

Она обрадовалась встрече. Не смутилась, не покраснела, просто обрадовалась, и у Вани тут же отлегло от сердца.

— Как вы живете, Аленушка?

— Хорошо. А вы? Я думала о вас потом. Как вам в группе — плохо или не очень?

— Или…

— Нет, правда? Я даже спрашивала о вас у Славы Димитриева и Федора Кузнецова.

— Вот как? Вы, оказывается, знакомы с ними?

Настя засмеялась.

— Да нет… то есть случайно познакомились. Они провожали меня домой после занятий.

Ваня насупился. Куда ни кинь, всюду эта парочка… Даже тут успели. Настя встревожилась, тронула Ваню за руку.

— Что с вами?

— Так… Ничего.

— И неправда. Я же вижу. Не надо сердиться. В этом же нет ничего плохого, правда? Слава веселый, остроумный… с ним легко. И Федор тоже, только он серьезней Димитриева. Мне тогда было плохо, очень, очень плохо… Знаете, наша Бронислава бывает ужасно несправедливой. Налетит, накричит… и слова нарочно самые обидные выбирает, неуважительные… Ребята меня всю дорогу смешили, особенно Слава, я даже на Брониславу перестала сердиться, так смеялась.

Ваня остановился.

— Не надо о них, Аленушка. Пусть себе живут в мире благополучия веселые и остроумные. Все это время я вспоминал вас и очень хотел видеть. Можно, я подожду вас после занятий? Или… Или вас кто-нибудь уже будет ждать?

— Меня? — удивилась Настя. — Мама дома ждет.

— Вот и прекрасно. Значит, договорились?

Настя не успела ответить. Между ними бесцеремонно втиснулась остролицая девчонка с рыжими кудряшками и крашенными черной тушью ресницами. Она была запакована в прозрачный плащ с капюшоном и напоминала яркую личинку в коконе.

— Настька, приветик! Будем знакомы — Галина Захарова, — протянула Ване руку ковшиком.

Ваня церемонно наклонил голову, пожал мокрую ладонь. Вторжение Захаровой было неприятно, но ради Аленушки он готов был стерпеть кого угодно.

Галя взяла Настю и Ваню под руки и затараторила:

— А я смотрю, что за парочка, баран да ярочка?! Ой, думаю, да это же наша тихоня Настька! Умора, да и только. А вы в одной группе с Димитриевым? У Шалевича? Во, классный мужик, современный, фирма, не то что другие мастера… прямо старорежимные какие-то. По ним все плохо. Разве они поймут современную моду? Взять хотя бы нашу Брониславу… А ты почему все молчишь, Настя? Может, я вам помешала? Так и скажи…

— Ну, что ты городишь… — Настя покраснела и отвернулась.

Галя захохотала и бросила на Ваню кокетливый взгляд.

— Видали? Тихоня, тихоня, а все стоящие парни за ней ухлестывают. Умора! Ваня, а у тебя правда, говорят, отец академиком работает? Интересно, а сколько академикам платят?

Ваня высвободил руку, пропустил девушек вперед и подошел к Насте с другой стороны.

— Настенька, так я буду вас ждать. — Ему не хотелось называть ее Аленушкой при Захаровой.

— А вы куда собрались? — спросила Галя.

— В кино, — сухо сказал Ваня.

— И я с вами, — нахально заявила она, — билеты купишь?

Ваня с трудом удержался от резких слов и, состроив огорченное лицо, насмешливо сказал:

— К сожалению, мадемуазель, у меня всего два билета.

И круто свернул в кондитерскую неподалеку от училища.