Лыжный молодежный отряд, в состав которого входили Оля, Варя и Миша, действовал в течение месяца по немецким тылам, нападая на обозы, штабы, захватывая отдельные населенные пункты, истребляя немецкие гарнизоны и поджигая склады. Немцы направили против лыжников значительную группу войск, но каждый раз отряд благополучно уходил от преследования.

Уже на обратном пути, сильно ослабленный потерями, лыжный отряд попал в засаду, был рассеян и распался на отдельные небольшие звенья, которые самостоятельна пробирались к линии фронта.

Одно из таких звеньев состояло всего из трех человек: Варя, Оля и Миша.

Миша попрежнему был влюблен в Олю. Попрежнему улучал каждую свободную минуту, чтобы подойти к ней, перешептаться, и по вечерам писал ей письма, в которых излагал все то, что говорил ей днем.

Но Оля понемногу становилась все холодней и холодней к Мише. Время, проведенное на фронте, совершенно изменило ее. Уже совсем ничего не осталось в ней от той девушки, которая всего полгода назад сдавала экзамены в театральную школу, собирала открытки актеров, плакала в кино, когда герой расставался с героиней, и мечтала о том, чтобы все — и в кино, и в книгах, и в дружбе, и в ссорах, и в любви — было гладко и счастливо кончалось. Она повидала удивительных людей этой войны, сама не раз была на краю гибели, и если плакала теперь, так от действительной боли, если восторгалась чем-нибудь, так тем, чем стоило восторгаться, если страдала от чего-нибудь, так от настоящего холода, невыдуманных расставаний, настоящих невзгод. Она видела жизнь, военную жизнь, где все протекало совсем не гладко, где не так-то часто можно было послушать рассказ со счастливым концом. Но это была суровая, правдивая жизнь. Здесь была настоящая дружба, настоящая кровь, настоящий подвиг, настоящая смерть. И эта жизнь, в которой не существовало ни сентиментов, ни иллюзий, в которой голод был голодом, враг был врагом, мороз был морозом, рана была раной, а пустяк был пустяком, — вошла в ее кровь, плоть, душу и стала диктовать ей поступки и мысли.

Миша — ее первая любовь — начал казаться восемнадцатилетней девушке болтливым и мелковатым. Конечно, он не плохой парень, но по-ребячески обидчивый, самолюбивый. И главное — самозабвенно хвастливый. О чем бы ни заговорили, он рассуждал убежденно, с апломбом, будто знал все лучше всех. Попрежнему с одинаковой запальчивой и раздражающей уверенностью он спорил и об авиации, и о методе соления грибов, и о Сатурне, и о качестве табака «Заря», и о стратегических планах Браухича.

Товарищи по отряду не любили его. Вечно Миша состоял с кем-нибудь в жестокой ссоре — не разговаривал, отворачивался при встречах. У него был какой-то сложный, особый учет ссор и примирений, и он считал, что всех (и во всяком случае Олю) должен горячо интересовать вопрос о том, как он относится к Сидорову, как поссорился с Федотовым, как уличил в невежестве Яковлева.

Все это очень сердило Олю. Вмешиваясь в спор, она говорила Мише грубости, они ссорились, и тогда письма, которые ей ежедневно писал Миша, наполнялись упреками, Ироническими выпадами, угрозами расстаться навеки.

Впрочем, наутро Миша, как ни в чем не бывало, опять объяснялся Оле в любви и опять вступал в споры о вещах, в которых ничего не смыслил.

Боялся он только Варвару, которая попрежнему его терпеть не могла. То и дело возникали между ними жаркие словесные перепалки. Чтобы уколоть Варю побольней, Миша называл ее не иначе как «канализационным инженером». На это Варя отвечала:

— Ну и что же? А ты и без канализации уборной-то не построишь! Что ты вообще можешь построить?

Чем больше Оля приглядывалась к нему с той новой, серьезной душевной зоркостью, которую приобрела на фронте, тем ясней понимала, что он ничего толком не знает и не умеет, что он хвастлив, глуповат, беден умом и сердцем, что нет у него ни настоящих мыслей, ни настоящих привязанностей.

Как-то раз она решилась сказать все это Варе. Было это поздно вечером, когда обе ложились спать.

— Так он же дурак, я давно говорила, — равнодушно откликнулась Варя, — Ну, ладно, давай спать!

— Дурак, не дурак, но какой-то странный…

— Дурак! Вихляй! — решительно отрезала Варя. — Чучело!.. Ну, ладно, давай спать.

— Но меня-то он любит, очень любит! — взволнованно и задумчиво сказала Оля, как бы сама удивляясь тому, что Миша способен на такую любовь. — Любит он меня, Варя?

— Любит! И ты его любишь! Знаю! Ну, ладно, давай спать!

…Итак, теперь они шли втроем, пробираясь к линии фронта.

Они шли лесом. Варя и Миша все время пререкались о том, куда итти. Миша и тут все знал лучше всех, но так как дело шло не о пустой болтовне, а о жизни и смерти и так как Варвара неизменно высказывала веские, дельные соображения, то он вынужден был нехотя соглашаться.

Дня через три, когда до фронта оставалось километров двадцать, они заночевали в пустом сарае. Варя тут же заснула. Миша сказал:

— Оля, нам надо поговорить.

— О чем? — спросила Оля. Ноги у нее очень промерзли, и она соображала, как бы согреть их.

Он начал все о том же, о чем говорил каждый вечер.

— Ты любишь меня?

— Люблю.

«Надо бы валенки снять, — думала она, — валенки снять и ноги спиртом протереть».

Но она очень устала, и ей было невмоготу снимать валенки, возиться с чулками, с портянками.

— Очень любишь?

— Очень.

«Нет, все-таки надо снять валенки, — озабоченно думала она, — не ровен час, пальцы обморозишь». Она принялась стягивать валенки.

— Нет, ты как-то странно говоришь! Ты о чем-то другом сейчас думаешь!

— Ни о чем не думаю.

«Эх, порвались чулки, — огорченно думала она, снимая чулки, — надо бы сейчас подштопать, а то завтра совсем замерзну».

И она стала протирать пальцы ног спиртом.

— Значит, ты меня любишь?

— Люблю.

«Ну вот теперь лучше, теплей. Подштопать чулки или отложить до утра?»

— Очень любишь?

— Очень.

«Нет, отложу до завтра, устала, сил нет… Кстати и сорочку зашью».

— А зачем ты с Савельевым переглядывалась?

— Ни с кем я не переглядывалась!

«Вот и совсем тепло. Наверно, у Вари тоже чулки порвались. Бедная Варя, устала, как сладко спит».

— Ну, и отлично, вот и уладили недоразумение! — счастливо воскликнул Миша. — А я так терзался, терзался!

«О чем это он говорит? — подумала Оля, вдруг очнувшись от своих полных заботы мыслей. — Чем он терзался? Ах да, опять все о том же! Боже мой, каждый день, каждый вечер, как граммофон! И как это глупо среди настоящего горя, настоящих страданий!»

Хотя все уже было выяснено, Миша еще раз спросил, чтобы окончательно, на сон грядущий, увериться в своей сладкой победе:

— Значит, любишь?

— Люблю.

Она развесила чулки и портянки, аккуратно обмела валенки и надела их на сухие и новые чулки, которые берегла, не падевая в дорогу.

«А ногам-то тепло. Завтра с утра чулки починю, все будет хорошо, — уютно и успокоенно подумала она, улегшись на пол сарая и засыпая. — Нет, не люблю я его!» — вдруг спросонок, но отчетливо, ясно и холодно подумала она.

На следующий день, под вечер, наши путники остановились в лесу, в заброшенном прошлогоднем блиндажике. Необходимо было произвести разведку, чтобы установить, как лучше всего пройти линию фронта. В разведку вызвался итти Миша. Собственно говоря, ему не очень хотелось итти, но Варя высказала желание пробраться в деревню и переговорить с крестьянами о дороге, и Миша уже никак не мог уступить ей — это противоречило бы всей его натуре. Он долго спорил с Варварой, но когда Варя наконец уступила, Миша почувствовал неприятный холодок в сердце — разведка на этот раз была делом серьезным.

Оля проводила Мишу до опушки и возвратилась. На душе у нее было тревожно и грустно. Правда, Миша ей очень надоел в последнее время своими разговорами, она теперь сама хорошенько не знала, любит ли его или не любит, но все-таки это ведь первый парень, которого она полюбила в своей короткой жизни, и первый парень, с которым она мечтала о комнате, где они будут жить, а это не вычеркнешь из сердца!

Совсем стемнело, когда Миша подошел к незнакомому селу. Он решил пройти огородами, постучать в первую избу и справиться о дороге — так не раз они делали в течение пути.

В темноте он прошел под обрывистым берегом реки. Все было тихо. Он решил вскарабкаться по обрыву. Едва он подкрался к кустарнику, глухо шумевшему на ветру, как раздался громкий крик на незнакомом языке. Мишу окружили, выбили автомат из рук, повалили в снег. Через четверть часа он уже стоял в избе командира немецкого батальона, и его допрашивали через переводчика.

Держался он хорошо. На вопрос, куда идет, ответил, что был в окружении и пробирается к своим. На вопрос, один ли он, ответил:

— Один.

Офицер изо всей силы ударил его кулаком по лицу. Три передних зуба брызнули на пол — кровавые, розово-белые брызги.

— Один?

— Один.

Офицер что-то сказал фельдфебелю, тот ушел и вскоре вернулся с плетью.

— Один? — спросил офицер.

«Убьют, — подумал Миша, с ужасом глядя на поднимающуюся плеть, — забьют до смерти. Как глупо! Неужели нет какого-нибудь выхода? Надо что-нибудь придумать, схитрить… Ну, скорей, скорей!..»

— Подождите! — крикнул он.

«Скажу, что не один, а когда спросят, где другие, скажу, что не знаю», — пронеслось у него в голове.

— Я не один.

— Где другие?

— Не знаю.

— Где другие?

— Не знаю.

Его зверски избили и выбросили в сени.

Он лежал на мерзлом полу, упираясь щекой в ледяную лопату. Где-то за стеной сонно трепыхались куры. Мелькнул серый мышонок, крохотный, бархатный, приблизился, прянул в сторону, снова приблизился и пробежал по Мишиным окровавленным волосам.

«Попался! — сказал себе Миша. — Вот и смерть, и как быстро! Еще сегодня днем я и не думал о смерти. А теперь погибаю… Да, погибаю… Погибаю, как мученик, не сказав врагу ничего!»

Ему вдруг страстно захотелось, чтобы товарищи были здесь и видели его подвиг.

«Не увидят и не узнают! — с огорчением подумал он. — Не любили меня, спорили, а вот теперь бы убедились».

Он представил себе, как товарищи, узнав о его подвиге, о его мученической смерти, будут говорить: «Смотрите, каков Миша: мы обижали его, а он вот каков! Нехорошо мы с ним поступали, нехорошо. Ссорились, унижали. Особенно ты, Завойкин, и ты, Сафонов. Нехорошо!»

«Но ведь они не увидят и не узнают! — все с большим и большим огорчением думал он. — Никто не увидит, а я погибну. Погибну, погибну!.. Нет, как же так? — лихорадочно думал он. — Разве возможно, чтобы меня не было? Здесь что-то не так… Здесь что-то невероятное, какая-то ошибка. Есть какой-то выход, не может не быть выхода!.. Надо что-то придумать, обмануть врага, усыпить его подозрения. Скажу, что я отстал от товарищей и потерял их… Не поверят!.. Скажу, что товарищи пошли дальше, а я попал сюда… Не поверят! Почему не поверят? Ведь это вполне естественно. Не поверят! Но ведь это могло быть? Могло!.. Нет, не поверят!»

И чем дольше он лежал, чем больше думал, тем ясней убеждался, что выхода нет. Надо итти на смерть. Встретить смерть мужественно, спокойно.

«Смерть? Да, смерть! Ерунда, я так молод — и уже смерть! Да, смерть! Но ведь мне так хочется жить — и уже смерть? Да, смерть! Нет, все же где-то есть выход! Надо успокоиться, хладнокровно обдумать, разобраться по мелочам. А может быть, сказать правду, указать, где Варя и Оля? — внезапно подумал он. — Чушь! — тут же перебил он себя. — Ведь тогда их найдут, расстреляют… А что, если не найдут? Они, наверно, давно ушли из лесу! — соображал он, сам не веря в это предположение. — А если не ушли? Тогда отобьются от немцев, — ведь Варя и Оля снайперы. А если не отобьются? Но почему же должен погибать я, а не Варя? Ведь я отличный чертежник, умный, начитанный, полезный человек, у меня есть много хороших мыслей и планов. А Варя? Что такое Варя? Злюка, недоучившийся канализационный студент. Кому она нужна? Какую пользу она может принести? Разве можно ее сравнить со мной? А Оля?»

Чорт побери! В Оле заключалась самая острая, самая неприятная часть проблемы. Ведь он же любит ее, только сегодня он клялся ей в вечной любви. Ну, хорошо — Варя, ее следует проучить! Но как быть с Олей?

Однако, чем дольше лежал Миша на полу сарая, чем ближе подходила минута нового допроса, чем явственней приближалась смерть, тем отчетливей ощущал он, что Оля не так уж хороша, как ему казалось. И не так уж он ее любит. Просто увлекся. И даже не увлекся. Просто относился к ней не плохо, по-товарищески.

Что хорошего в Оле? И достойна ли она его? Нет, если судить трезво, то недостойна. Она легкомысленна, пустовата, увлекалась актерством, воображает о себе нивесть что. Мало читала. Да разве это серьезный человек, о котором может итти серьезный разговор? Нет! Но почему же тогда только оттого, что он объяснялся Оле в любви, он должен щадить ее, Олю, а не щадить себя, Мишу, который так серьезен, так много читал, такой хороший чертежник и которому так не хочется умирать? Где логика?

«Переглядывалась с Савельевым! — вдруг вспомнил он, и эта юркая, ловкая мысль сразу принесла ему невероятное облегчение. — Переглядывалась? Ну, теперь пеняй на себя!»

Так он лежал и думал, и с каждой новой мыслью он становился все лучше, ценней и великолепней, а Оля и Варя становились все мельче, ничтожней, преступней. И наконец они стали такими гадкими, никудышными, а он таким замечательны и и полезным, что никакого выбора между ними и Мишей и быть не могло!

* *

Немецкий отряд, приведенный ранним утром Мишей к месту, где укрылись Варя и Оля, застал их врасплох. Обе они очень беспокоились о Мише, но прихода немцев никак не ожидали — землянка была глубоко в лесу, далеко от дорог.

Олю и Варю было не так-то легко взять — они стреляли без промаха. Землянка (очевидно, учебный блиндаж) имела не менее двух накатов и четыре пулеметных амбразуры, расположенные вкруговую. Перебегая от амбразуры к амбразуре, Оля и Варя вели стрельбу. Первые немецкие солдаты, приблизившиеся к землянке, были убиты наповал. Немцы пустили в ход автоматы. Однако, сколь ни ветхим казался блиндажик, он без труда предохранял от пуль.

Все же долго обороняться девушки не могли — они сами это отлично понимали. Немцы подползали. Одного из них Варя сразила в тот самый момент, когда он уже замахнулся гранатой.

Варя стреляла быстро, спокойно, без промаха. Ее автомат то давал короткие очереди, то сухо отщелкивал одиночные смертоносные удары. Она лежала, удобно подперев локоть, прижимаясь к земле всем своим тяжелым большим телом.

— А ну, возьмите меня, попробуйте! — бормотала она.

Она целилась не спеша — только в сердце или в голову врага. Она защищала свою жизнь сердито и упорно, как сердито и упорно она делала все. Она решила, что убьет десять немцев, прежде чем немцы убьют ее. Но десять немцев были уже убиты, она убила одиннадцатого, двенадцатого — и все еще жила!

— А ну, возьмите меня! — крикнула она сухим, обожженным голосом, всей силой своего неукротимого сердца. — Возьмите!

— Дюжина, Олька! — сказала она. — Вот бы до пятнадцати дотянуть!

Не отходя от амбразуры, не сводя глаз с врага, она нащупала в кармане кисет, свернула папироску, зажгла, с наслаждением затянулась. И вдруг засмеялась. Ее насмешило, что немцы не могут убить их, двух девчонок, что они, две девчонки, отправляют на тот свет немца за немцем, легко и спокойно, как ни в чем не бывало.

— Комедия! — сказала она. — Они бы еще сюда батальон привели!

Эта работа — истребление немцев — ей нравилась. В этой работе не было болтовни — это было настоящее ясное дело, польза которого налицо: труп за трупом. А Варя любила все ясное, точное, резко очерченное и ненавидела все расплывчатое, неопределенное, прикрытое разглагольствованиями.

«Падай, падай! — как бы говорила она каждому убитому ею немцу. — Падай, отлично! У тебя есть жена, мать — пусть поплачут! Пусть узнают, как тяжело нам! Ты пришел побеждать — падай! Пусть твои дети будут сиротами — сколько сирот у нас! Пусть рухнет твой дом, пусть под бомбами горят и рушатся твои города! Падай, падай! Ты хотел жить, у тебя были планы, надежды, ты кого-то любил, кому-то писал, — теперь нет ничего: тьма. Теперь ты понял, что значит жечь, убивать, разрушать чужие дома, чужие надежды! Падай, — двенадцать новых вдов на твоей земле, и это сделала я — женщина, Варвара Окнова! Понятно? Кто на очереди? Подползай!»

Больше она не думала ни о чем. Она была вся поглощена своим трудным, ясным, усердным делом: убить немца. И только однажды, когда ей удалось свалить офицера, подползшего почти совсем вплотную к землянке, она громко захохотала от восторга и крикнула:

— Эх, Кройкова бы сюда! Вот бы полюбовался!

— Что? — спросила, стреляя, Оля.

— Ничего! — отрезала Варя.

«Да где он, Кройков? — тут же подумала она. — Что с ним? Получил ли мое письмо? Вот помру, и снова будет ходить без пуговиц, — с досадой соображала она. — И куда он запропастился? Наверно, забыл? Ну что ж, пусть забыл, только бы не помер!..»

Больше она не думала о Кройкове. Все стреляла, стреляла…

Потом, перед самой развязкой, вдруг спохватилась: каким образом немцы нашли их землянку?

«Неужели Миша попался и выдал? — Но как ни была Варя зла на Мишу, она тут же отвечала эту мысль: — Какая ни тля, а такой вещи не сделает!..»

Оля тоже стреляла отлично и тоже почти без промаха. Но, в противоположность Варе, она многое передумала в эти короткие четверть часа.

О чем она думала?

Она думала, что не видать ей отца, брата. Думала о Мише. «Где он? Не наткнулся ли на немцев? Не убит ли?» Вспомнила о Москве, о своей комнате — теперь не придется побывать! Она опять вспомнила день экзаменов в театральной школе, темный зал, урок мимики, слова учителя: «Без мимики нет актера».

«Вот бы этого учителя сюда, — добродушно подумала она, — небось, и сейчас преподает свою мимику».

И снова думала о Москве, о школьных ребятах, о студентах, с которыми рыла эскарпы, о покойных Косте Смирнове и Кате Петровой; о технике-интенданте Шуре, который все писал тезисы и никак не мог объясниться в любви. И, вспомнив о тезисах, она вспомнила о Мишиных письмах, и сердце ее снова забилось тревогой. Что с Мишей? Почему он не возвратился? Не подстрелили его? Она представила себе, что Миша попался к немцам, его пытают, допрашивают, может быть, пристрелили — и вся кровь похолодела в ней.

«Нет, нет, он выбрался, он умный, толковый! — горячо, с великой надеждой подумала она. — Только бы вылез, вылез!»

Немцы подтянули станковые пулеметы и начали обстрел. Дело шло к развязке.

— Пора! — сказала Варвара и вынула пистолет.

Оля промолвила:

— Давай, Варя, письмо напишем!

— Кому?

— Товарищам.

— Да ведь немцы найдут.

— А мы спрячем, может, не найдут.

И она набросала письмо, в то время как Варя продолжала отстреливаться, перебегая в одиночку от амбразуры к амбразуре.

Вот что она написала:

«Дорогие товарищи! Сейчас мы умрем. Нас обнаружили, мы дрались до последнего. Товарищи! Шлем вам прощальный привет, Варя и я, помните, не забывайте нас. Мы решили застрелиться, чтобы не попасть в руки врага. Мы решили застрелиться, обернувшись лицом на восток, лицом к вам, друзья, лицом к нашей Красной Армии. Напишите моему брату лейтенанту Петру Котельникову. Товарищи, напишите ему большое письмо, скажите, что в этот последний момент я думала о нем, вспоминала, как мы с ним жили, нашу комнатку на Кропоткинской, мамин большой портрет на стене. Напишите ему, чтобы не горевал. Пройдет время, придет победа, и счастливый народ сложит песни о всех убитых, погибших за родину. И, может быть, и о нас с Варей кто-нибудь сложит стихи или песню, и снова мы будем жить, и я, мои дорогие брат и отец, буду снова с вами, пока будет жить эта песня. Знайте, что мы умираем спокойно и радостно. Прощайте. За родину! За Советскую власть! Пусть будет победа!»

Она спрятала письмо в Варину лубяную табакерку, зарыла и завалила ее камнем. Потом Варя отложила автомат. Подруги обнялись, поцеловались.

— Прощай, девка! Любила я тебя, крепко любила, — сказала Варя, и в первый раз в жизни Оля увидела слезы у нее на глазах.

И это было последнее, что она видела. Раздались два выстрела.

Когда немцы вошли в разрушенную землянку, они нашли там трупы двух девушек. Одной по документам было восемнадцать лет, другой двадцать. В одном вещевом мешке лежали ватные брюки, пара отличных теплых кальсон и несколько пачек табака. В другом не нашлось табака, но зато нашлось много писем: Мишины письма. Вещи немцы разграбили, а трупы раздели и бросили в снег, в овраг.

Здесь эти трупы и пролежали до весны.