Милалика провожает нас в бальный зал и, оставив ждать тут, куда-то уходит. Если бы царица не сказала, что зал именно бальный, я бы не поняла. Никогда таких помещений не видела просто — большое пространство, в котором стены, кажется, сплошь из зеркал состоят. Зачем это сделано? Мамочка тоже чувствует себя не в своей тарелке, младшие сразу же принимаются носиться друг за дружкой, и только Гриша обнимает меня, даря уверенность в себе.

— Здравствуйте, — слышу я, оборачиваясь, но Гриша успевает первым, сразу же закрывая меня собой, поэтому вошедшую я не вижу. — Меня Талита зовут.

Я выглядываю из-за плеча любимого, чтобы сразу же понять, почему Талиту не перепутаешь ни с кем — у неё на голове кошачьи ушки! Настоящие, насколько я понимаю! Никогда такого не видела. А ещё она очень по-доброму улыбается, отчего мне совсем не страшно.

— Здравствуй, — отвечаю я, вспомнив правила вежливости в Тридевятом.

— Сейчас мы с вами будем танцевать, — предупреждает нас Талита.

И вдруг откуда ни возьмись в зал входит мужчина, а за ним ещё двое мальчиков тоже с ушками, но не кошачьими, а какими-то острыми, при этом очень подвижными. Я замираю, мамочка тоже не шевелится. Интересно, что происходит?

— Алексей станет парой Вере, — объясняет Талита, которая оказывается царевной, о чём говорит не замеченная мной сразу маленькая корона, угнездившаяся между её ушек. — А Льи и Аим — для малышек, согласны?

— Согласна… — шепчет мамочка, не отрывая взгляда от мужчины, скорей даже парня. И он тоже смотрит только на неё.

— Ой… Я сейчас! — царевна ойкает совсем как подросток и куда-то убегает.

А мама и Алексей будто и не видят ничего вокруг. Они медленно идут друг к другу, и кажется мне, что воздух вокруг них искрится. Мальчики с острыми ушками как-то моментально оказываются возле Кати и Алёнки, но пока не разговаривают, следя за нашими старшими, при это улыбаются очень радостно.

— Что это? — интересуется Катя. — Почему они так себя ведут?

— Нельзя им сейчас мешать, — произносит Льи, кажется, хотя как их различать, я и не знаю — близнецы же.

— Вот, бабушка, смотри! — Талита появляется так же внезапно, как исчезла, но уже не одна.

— И что я должна увидеть? — интересуется Милалика в ответ. — Ты как будто впервые единение видишь. Почему именно Лёшку выбрала в пары?

— Ну так Вере только он подходит… — начинает свой ответ царевна, но потом, видимо, что-то понимает, заканчивая совершенно девичьим, — ой.

— Вот тебе и «ой», — улыбается царица. — Так что немного танцев, а потом совет да любовь.

Она поворачивается и уходит, а я пытаюсь понять, о чём они говорили. За это время мама и Алексей доходят друг до друга, их руки встречаются, а губы, как я вижу, шевелятся. Только я не слышу, что они говорят. Но выглядят при этом очень красиво, а ещё у меня ощущение, словно их дымка какая-то окружает. Даже, наверное, не дымка, а что-то искристое.

— Талита, — негромко зову я царевну, — а почему их как будто облачко окружает?

— Это обряд душ, — совершенно непонятно отвечает она мне. — Погоди, ты его видишь?

— Ну да, — киваю я. — Возле мамочки больше белых звездочек, а возле Алексея синеньких. И облако ещё такое белое.

— Кикимору мне даже жалко, — ещё непонятнее произносит Талита, подойдя ближе и начиная объяснять мне.

О любви с первого взгляда я и раньше знала, ну что есть такая сказка, но вот в Тридевятом, оказывается, всё очень непросто. Здесь тоже есть любовь с первого взгляда, но из-за того, что мы в сказке, она сказочной получается. В Тридевятом её «истинной» называют. Это когда не просто любовь глазами, а душами, как-то так я Талиту понимаю. Вот то, что у мамочки и Алексея сразу началось единение душ — это необычно, а ещё необычнее, что я обряд увидела.

— Значит, у нас теперь будет папа? — интересуюсь я у царевны.

— Куда он денется, — улыбается она. — Эй, голубки, топайте в свои покои!

— Спасибо, тётя Талита, — отзывается Алексей, не отрывая взгляда от мамы. — Пойдём?

— Пойдём, — мамочка покрасневшая, значит, смущённая, но при этом она с тревогой оглядывается на нас.

— Иди, мамочка, — улыбаюсь я ей, — мы подождём тебя и… — мне не очень просто почему-то сразу произнести это слово, но Талита же сказала… — и папу тоже.

Мама ласково улыбается мне, а затем её уводит Алексей. Младшие стоят, открыв рот от удивления, но затем царевна вспоминает, для чего мы тут собрались. Она как-то включает очень нежную, какую-то зовущую музыку, начав кружиться по залу. Я наблюдаю за ней некоторое время, а потом вдруг обнаруживаю, что лечу.

Как-то само получается, что под нежные, буквально ласковые звуки, постепенно набирающие силу, Гриша кружит меня по залу, а я даже и понять ничего не успеваю, каким-то чудом переставляя ноги и, кажется, правильно. Но при этом чувство именно полёта не позволяет мне задуматься, а ощущение просто запредельного счастья заливает мой мир. Я вижу только Гришу, слышу уже торжествующую музыку, понимая теперь, что милый значит для меня. Ощущение настолько сильное, что я полностью теряюсь, с последними тактами совершенно волшебной музыки обнаруживая себя стоящей посреди бального зала в объятиях любимого.

— Что это? — едва отдышавшись, спрашиваю я.

— Это вальс, — объясняет мне Талита. — А сейчас мы с вами и другие танцы разучим.

Я оглядываюсь на младших — Катя и Алёнка стоят раскрасневшиеся, глазки у обеих сияют, они явно хотят продолжения. А мальчики… Хоть им лет по семь максимум, но у меня создаётся ощущение, что двое остроухих защищают моих младших, поэтому я широко, освобождённо улыбаюсь, кивнув сказочной царевне.

И вот тут начинается именно дрессировка — ножку туда, ручку сюда. Через полчаса мне хочется завыть, через час я уже действительно тихо вою, но Талита будто понимает и… Вновь звучит та волшебная музыка, устоять перед которой никак невозможно. Я просто забываю обо всём на свете: и о том, что устала, и что не получается — есть только Гришка, музыка и я. И крутящийся зал, плывущий, будто лодка по ночной реке.

— Вы большие молодцы, — улыбается Талита. — А теперь вы у нас отправитесь в свои комнаты, отдыхать.

— В какие «свои»? — не понимаю я, но царевна только вздыхает.

— Веру и Алексея друг от друга не оторвёшь, а к встрече с миром они дня три не готовы будут, — объясняет нам всем царевна. — Потому вы пока в гостевых покоях побудете, а как решат ваши родители, где им комфортно, так и поговорим, понятно?

— Понятно, — киваю я, поглядывая на младших.

Кате и Алёнке, по-моему, всё равно, где находиться, остроухие кавалеры их совершенно очаровали. Девочки совсем маленькие, но тем не менее увозить их отсюда совсем не хочется. Вот есть у меня внутреннее ощущение, что правильным это не будет.

* * *

Царевна оказывается права, поэтому мамочку мы видим только на третий день. При этом у меня создаётся ощущение, что нас с младшими уже приняли в большую царскую семью. Нас приглашают за общий стол, а Талита заботится, как о родных, отчего у меня глаза часто на мокром месте. Ощущения, как в партизанском отряде, в котором все были очень близки друг другу.

Мамочка смотрит на нас немножко виновато, но её Алексей сразу же садится рядом с нами, ну и мамочка тоже, потому что он же хочет познакомиться. Младшие смотрят на царевича с опаской, но затем успокаиваются, потому что он не зло смотрит.

— Давайте знакомиться, — предлагает нам Алексей. — Меня Алексей зовут, и я…

— Ты наш папа, — информирую я его, улыбнувшись.

Катя с Алёнкой переглядываются, кивают и залезают к нему на колени, сразу же засыпав ворохом вопросов. Мамочка облегчённо улыбается, а новый папа выглядит ошарашенным. Всё это происходит в общей гостиной, поэтому наблюдают многие. Я внимательно смотрю на Талиту, но она просто кивает, а вот пото-ом… Потом начинается примерка, подгонка нарядов, и танцы уже в нарядах. Платье тяжёлое — я не подниму, но почему-то, когда оно на мне, я и не чувствую его совсем, только заносит на поворотах.

— Всех взрослых, кто не родители Алексея, можно называть дядями и тётями, — инструктирует нас Милалика, — а то запутаемся. Добро пожаловать в семью.

И тут я вижу мамочку, которую обнимает какая-то тётя. В первый момент, увидев мамины слёзы, я хочу рвануться к ней, но царица меня останавливает, и я догадываюсь: у мамы своя мама появилась, ведь ей тоже нужно. Насколько я понимаю, мы теперь будем во дворце жить. Маму с Алексеем не разлучишь, его родители гладят мамочку, а младшие наши от остроухих не отлипают. Значит… Значит, получается, мы живём тут.

— Давайте решать, — наблюдая за тем, как мамочку нашу обнимают, произносит новый папа. — Где бы вам хотелось жить?

— Ну понятно же всё, — отвечаю я ему и поясняю ход моих рассуждений, на что Алексей кивает.

И вот тут до меня поздновато, но доходит: он нас спросил. Значит, для нового папы наше мнение определяющее? Прямо спрашиваю его об этом, и от ответа, кажется, замирают даже младшие. Доселе к нам только мамочка так относилась, поэтому сказанное им необычно. Ну, для нас необычно, а для царской семьи… Кажется, для них это норма? Разве так бывает?

Мама не сразу приходит в себя, но подтверждает, что согласна во дворце, если никому это не помешает. На это заявление царица реагирует, говоря, что маму в угол поставит, несмотря на возраст, а потом прогоняет всех собираться. Мы на бал поедем в царском поезде, так что пора уже собираться, пока дядя Серёжа, ну тот, который царь, гоняет стражу, потому что это занятие ему нравится, царь же.

Как-то я легко воспринимаю и существование царя, и отсутствие коммунистов. Наверное, это потому, что товарищ Ленин показал мне, что они ничем не лучше. Может быть, и по другой причине, но никакого отторжения у меня нет, что мне кажется правильным.

Мы послушно идём переодеваться, потому что всё утро, получается, были заняты семейными проблемами, а время уже поджимает. Опять я забыла о Дашке спросить, хотя времени много прошло, и если она тогда выжила, то сейчас, скорее всего, уже большая тётя. Всё равно хотелось бы встретиться, но это уже после бала. Всё-таки ответственное мероприятие, как говорил наш комиссар.

Спустя час мы наконец оказываемся в карете. Царский поезд длинный получается, потому что семья большая, а ещё стража, слуги, да и много кто, поэтому нас издали видать. Но я чувствую себя немного растерянной, потому что слишком много событий вокруг, и непонятно, чего ждать. Именно поэтому я прижимаюсь к надёжному, как скала, Гришке и прикрываю глаза.

Кареты едут, а мы сидим почти попарно, только младшие шушукаются, наверное, что-то замышляют. Хорошо, что мамочка нашла своё счастье, а глядя на то, как к ней отнеслись родители папы, я понимаю: нас стало больше и маме никогда теперь не будет грустно и одиноко, ведь она тоже человек и испытала очень многое на своём веку.

— Прибыли, — взглянув за окно, сообщает наш новый папа.

— Сейчас у меня Маруся испугается, — произносит Гришка. — Воспоминания у неё об этом месте так себе.

— А мы сделаем иначе, — предлагает Алексей. — Дочка закроет глаза, и я её перенесу, ты пока ещё не можешь.

— Ты как, согласишься? — интересуется любимый.

— Х-хорошо, — чуть запнувшись, отвечаю я, потому что страшно становится.

Паника, будто ждавшая своего часа, стремится сейчас выбраться наружу, чтобы овладеть мною. Несмотря на всю храбрость, в этом месте было очень страшно и жутко больно, и вот эта моя реакция от меня не зависит совершенно. Поэтому я послушно закрываю глаза, пытаясь взять себя в руки и убедить, что ничего не происходит.

На папиных руках становится неожиданно очень спокойно, вся паника будто прячется, но глаза открывать я всё же опасаюсь. Только когда чувствую пол под ногами, тогда решаюсь. Я нахожусь в бальном зале, таком же, как во дворце, только народу вокруг очень много. Так много, что я уже готова испугаться. Гриша обнимает меня, и становится спокойнее, а царица в это время речь говорит.

— Прежде, чем мы начнем, — произносит Милалика, — я хочу представить вам ту, что спасла когда-то девочек, проданных в рабство. Пройдя через страдания, она вернулась, чтобы снова встать рядом с вами. Выйди ко мне, княжна Маруся.

Я вдруг смущаюсь, потому что на меня столько людей смотрит! С улыбкой смотрят, а кто-то с радостью. И я гляжу на них, узнавая… И будто вновь встаёт передо мной странная пещера, четыре почти сломленные девочки…

— Валя… — всхлипывает девочка.

— Вера… — едва слышно произносит другая.

— Веся… — почти неразборчиво звучит от третьей.

— Дана… — шепчет четвёртая.

Я плачу, глядя на улыбающихся подруг, избавленных мной, благодаря Грише, от страшной участи. Чуть поодаль я вижу улыбающуюся Ладу, а рядом с ней… Нет, не может быть! Это Дашка, вот точно! И она совсем такая же, как была. Не выдержав, я срываюсь с места, чтобы обнять её. Я же уже и не надеялась её живой встретить, а она вот. Улыбчивая, как все вокруг, живая моя подруга!