Тот громкий рык был, оказывается, сиреной местных врачей. Странно, а в прошлый раз никаких лекарей не было, да ещё таких… Пожалуй, это меня полностью убеждает в том, что Тридевятое изменилось. И резко выговаривающая самой царице врачиха, и бережно работающий со мной врач, а они врачи — это сразу видно.

— Милалика, ну ты же не маленькая! — докторша возмущена. — Девочка ничего хорошего здесь не видела, а ты ей сразу шаблоны обрушила! Серёжа, что там?

— Сердечко у нас поплыло, — ласково говорит доктор Сергей. — Сейчас мы отвар выпьем, немного полежим, и всё хорошо будет.

— А не страшно ей так с царицей говорить? — тихо интересуюсь я. — Она же может и…

— Ничего Милалика делать не будет, — вздыхает он. — Лекарь у нас существо неприкосновенное. Тебе в школе расскажут ещё, на уроках истории.

— В школе… — я тихо всхлипываю. — Я её боюсь, и плакать хочется…

— Плакать? — удивляется он, затем что-то делает и улыбается. — Варя, душа моя, перестань теребить Милалику и позови Ягу.

— А что там? — разворачивается к нам доктор Варя. Я вижу это, потому что на подушках лежу прямо у стола, а не в спальне. Рядом бледный до синевы Гриша.

— Они истинные, душа моя, — объясняет ей коллега. — А у девочки предменструальный синдром. Дальше объяснять? — немного язвительно говорит он.

Доктор Варя хватается за голову и вынимает… блюдечко такое небольшое и яблочко ещё. Я смотрю во все глаза на то, как она посредством этого связывается с кем-то. Это точно связь, как рация, но ещё и изображение, наверное, передаёт. Удивительная штука, получается. Я представляю такое блюдце в партизанском отряде и начинаю хихикать.

— В сказке ведь живём, — объясняет мне явно не понявший моего хихиканья доктор.

— Это дочка, видимо, партизанский отряд вспомнила, — вздыхает мама, сидящая совсем рядом. Она гладит меня рукой, стараясь не мешать врачам. — Представила, должно быть…

— Погоди-ка, — останавливает её Сергей. — Расскажи свою историю, пожалуйста, — просит он меня.

Я вздыхаю и начинаю свой рассказ. О пионерском лагере, о том, как началась война, где я нашла наших девочек. Прикрыв глаза, я рассказываю — о партизанах, маме Вере, сестрёнках Катеньке и Алёнке. Потом о прорыве и гранате. Ну и о Вождях тоже… Что совсем не ангелами небесными оказались. Затем… Мне не хочется рассказывать, что видят все, поэтому Сергей уже думает остановить меня, а я смотрю на Ладу.

— Я сразу поняла, откуда ты, — говорю я ей. — Но ты слишком открытой была, потому фрицы тебя быстро вычислили.

— Я маленькой была, — отвечает мне княжна с улыбкой. — Но ты всё поняла, а я вот нет…

— Серёжа, это та самая Маруся, — выделяет голосом Милалика. — Которая кучу народа спасла своим героизмом.

— Вот оно как… — ошарашенно произносит Сергей. — Но тогда надо было постепенно, у неё же совершенно однозначное восприятие мира, как у всех детей войны.

И он начинает рассказывать мне. Говорит о том, что страна прошла через тяжёлые испытания, закончив войну в Берлине, благодаря, в том числе, таким мальчикам и девочкам, как я. Объясняет мне затем, что именно я сотворила в Тридевятом и почему меня героиней считают. Я же просто улыбаюсь, потому что, получается, сказка сбылась…

— Даша рассказывала сказки о том, что будет, когда Милалика придёт, — вздыхаю я. — Знаешь, в партизанских землянках мы так же мечтали о Победе. И вот, получается, пришла Милалика — и стало всё, как в сказке?

— Со сказкой не очень легко получилось, — улыбается мне царица. — Некоторые раны до сих пор болят, но, знаешь, я решила не неволить тебя. Не хочешь в школу — не надо, ты заслужила свой покой, даже более чем.

— Нет, Милалика, — качаю я головой, — я пойду в школу. Очень мне любопытно уже, да и девочки не боятся, а я же помню…

— Мы все помним, — тихо всхлипывает Лада, уже совсем не напоминающая ту потерянную девочку, какой представилась нам. — Но, честное слово, не бьют.

— Вот и посмотрим, — уже уверенно улыбаюсь я.

Милалика отдаёт маме палочку расчётную. Ну правильно, моя же тут осталась, так что немного денег там быть должно. А ещё царица что-то объясняет нашей маме. Доктора же показывают мне, какие обереги для чего нужны, и вот тут я вспоминаю, что было в том Тридевятом.

— Скажи, лекарь, а могли нам с едой давать что-то, чтобы сильнее страшно было? — спрашиваю я Сергея, а он… Он тяжело вздыхает и начинает мне рассказывать, что же они обнаружили.

Я сначала не понимаю, о чём он говорит, а потом до меня доходит, и плачется как-то само. Зачем это было нужно Марье, я не хочу понимать. Осознавать-то осознаю, но вот принять такое не могу. Понятно, отчего девочки на Милалику, как на святую, смотрят, наверное, и я так буду, когда поверю полностью, а то мне пока с большим трудом верится. Но я постараюсь, несмотря на то что всё звучит совершенной сказкой…

— На практике в школе, — шёпотом говорит мне на ухо доктор Сергей, — с мальчиком своим вместе дерево обнимите и к Матери-природе обратитесь.

— И что будет? — заинтересовываюсь я.

— Во-первых, традицию исполните, — начинает он перечислять, — во-вторых, почувствуете единение, а в-третьих, вам за это ничего не будет.

— Ну, если ничего не будет, тогда я согласна, — киваю спокойно, подмигнув ему, и он подмигивает мне в ответ.

Доктора прощаются и уезжают, оставив маме рецепт с отваром целебным для нас четверых, чтобы мы легче такой переход перенесли. Ну тот факт, что нынче в сказке живём… Это же очень непросто принять, особенно учитывая, какой была предыдущая жизнь. Насколько я теперь понимаю, не одна жизнь. Хотя осознать это тоже сложно.

Милалика уезжает со всеми, а девочки обещают, что мы ещё встретимся. Они очень хорошо понимают, что у меня сейчас истерика начнётся. Скорее всего, сами через подобное прошли, вот и смываются, пока я не устроила. Наверное, заметно, что я из последних сил держусь.

Слишком сложно всё для меня! Хочу простоты, покоя, не думать ни о чём, а быть просто девочкой, которой не стараются сделать больно и не пытаются убить! Такими мыслями я себя почти до истерики довожу, но мамочка зажимает мне нос и в открывшийся рот заливает густой, терпкий, отдающий лесом и травой отвар, отчего я как-то сразу успокаиваюсь.

— Можно на речку сходить? — жалобно глядя на неё, интересуюсь я.

— Ну пойдём, — улыбается мамочка. — Младших собери только.

Я киваю, потому что это само собой разумеется. Сейчас одену их, и мы пойдём смотреть на воду, успокаиваясь. Мне очень комфортно именно у воды, и почему так, мне неведомо. Надо будет, наверное, в школе спросить…

* * *

Оказывается, мне из-за титула карета положена, она уже и стоит у нас во дворе. В отношении титула я до сих пор в себя прийти не могу. Это Милалика сотворила, когда я ещё не здесь была даже, в благодарность, как она говорит. Что интересно, в деревне совсем не выделяют меня как княжну. То есть называют, конечно, но нет поклонов и прочего, чего я опасалась. Хотя заметно, что люди с уважением относятся.

Я сначала думала, что мы в столицу на печи поедем, поэтому старалась себя морально подготовить, потому что стало страшно. Мне от чего угодно может страшно стать, но лекари сказали, это пройдёт. Вот жду, когда пройдёт, тогда мы на карете поедем. Купить надо многое, у нас же только то, что на нас надето, а больше нет ничего. Хорошо, что в Тридевятом лето всегда, поэтому не так некомфортно, когда всё постирано, можно и в простынке походить. После того, что со мной делали, стесняться я не умею уже.

— Пахом! — мама видит старосту. — Мы с детьми в город, может, ещё кого с собой взять?

— Ой, хозяюшка, благодарствую, сейчас Авдотью позову! — очень сильно радуется староста.

Тётя Авдотья — она почти бабушка на вид, потому что ей под восемьдесят. В Тридевятом дольше живут, чем в Изначальном мире, мне об этом уже рассказали. У неё десять детей, поэтому им много чего нужно. Вот трое скоро в школу пойдут, наверное, вместе с нами, потому что у них дар обнаружился. В школу ведовства только одарённые попадают, ну те, у кого способности. Но есть они не у всех, так что и другие школы существуют.

Мы залезаем в карету, которая нас отвезёт в столицу, на рынок. Как вспомню… Хотя мастеру-обережнику я бы памятник поставила — сильно он рисковал, мне помогая. Но воспоминания, конечно, так себе, хотя оно и понятно. Но я справлюсь, потому что мне ничто угрожать уже не может, а Гришка, если что, всех наизнанку вывернет, он мне обещал. И я ему верю, потому что это мой любимый.

Мне кажется, я становлюсь немного младше, но мамочка говорит, что это очень хорошо, поэтому я не пугаюсь. Неужели всё плохое закончилось и теперь можно просто жить? Правда, надо ещё разобраться, как это — просто жить… Но я точно смогу, немного времени нужно. Алёнка и Катя залезают нам с Гришей на колени, чтобы поделиться новостями своими детскими. Им это очень надо, и мы с ним понимаем наших младших.

Вот и тётя Авдотья подходит, вполне спокойно в карету залезая. Она здоровается с нами, а потом смотрит на младших и вдруг выдаёт им по петушку на палочке. Жёлто-красная сладость удивляет и Катю, и Алёнку, но они, поблагодарив, берут, сразу же отключившись от внешнего мира. А карета тем временем выкатывается уже за пределы деревни.

— Ты, Вера, тут ничего не знаешь, — замечает тётя Авдотья. — Поэтому сначала твоих оденем, а там и я по делам схожу, согласна?

— Спасибо, Авдотья, — улыбается мамочка.

Она очень хорошо себя в руках держит, я это вижу. Маме тоже непросто, потому что она в жизни почти ничего и не видела, только партизанский отряд, и всё. Откуда тогда у неё такая мудрость появилась? Я не знаю и не уверена даже, что мне нужно это знать. Есть мамочка, и хорошо. О том, что мамочке тоже мальчик нужен, потому что она молодая и ей может быть тоскливо, я себе думать запрещаю. Самое важное же, чтобы она была, а остальное приложится, как мама говорит.

И вот тут я вижу что-то странное — прямо на дороге кольцо огромное, к которому мы направляемся. Я рассматриваю его, но страха почему-то не ощущаю. Вопросительно посмотрев на тётю Авдотью, вижу её улыбку.

— То Кощеево кольцо, — не очень понятно объясняет она мне. — Свет наш Милалика Кощея упросила кольца такие сотворить, чтобы путь короче был.

— А что это значит? — я честно пытаюсь понять.

— Сейчас увидишь, — улыбается она мне.

Мне очень любопытно, поэтому я жду, но ничего не происходит — только местность вокруг кареты как-то очень быстро меняется, и неподалеку город появляется. Это удивительно, но, похоже, кольцо сокращает путь. Действительно, как в сказке, получается. Я некоторое время ещё очарована этим событием, а за окном кареты уже и столица видна.

Такое чувство, что это совсем другой город — на улицах улыбающиеся люди, весело играющие дети, девочки и мальчики ходят спокойно, без опаски. И я не вижу знака школы на одежде. У нас у всех был такой знак в виде колеса зубчатого. Нам-то врали, что это оберег, но я же помню такие «обереги» у евреев. Так вот, никого со знаком я не вижу, и это, наверное, что-то значит.

— А школьников в город не пускают? — спрашиваю я тётю Авдотью.

— Как не пускают? — удивляется она. — Вишь, Кикимора идёт, а с ней девочки? Вот они как раз из школы.

— Как из школы? — удивляюсь я.

И тут действительно есть чему удивляться! Улыбающиеся девочки моего возраста в ярких платьях, и даже мальчик один робко держит явно учительницу за руку, а та как-то очень тепло улыбается им. От этого зрелища я, кажется, плачу. Взгляд пеленой заволакивает, а Гришка меня сразу же обнимает, прижимая к себе.

— Любимая была здесь… До Милалики, — объясняет он тёте Авдотье, на что та охает и гладит меня по голове.

— Изменила давно всё Милалика, — произносит она мягким, тёплым таким голосом. — Перестали детей мучить, да и тюрьмой школа быть перестала.

— Я… — даже говорить не могу, комок в горле стоит, и плакать очень хочется.

Будто бы ожили Дашкины сказки: никого не бьют, все улыбаются, и страха я тоже не вижу. Мир вокруг не может быть тем Тридевятым, что я помню! Это какое-то совсем другое Тридевятое, сказочное, настоящее, где все помочь готовы и никто обидеть не хочет! Даже Яга совсем не старуха, а молодая женщина, сделавшая мне добро. Нечисть же! Не напакостила, а устроила так, что мне до восемнадцати вообще ничего не страшно… И плакательное настроение ушло, и вообще.

Я себе и не представляла, что подобное может быть на свете. Получается, что пришла Милалика, как в сказке, и действительно всё стало хорошо? Интересно, а Дашка тоже тут? Вот на неё я бы посмотрела, как она такую сказку воспримет. Надо будет в школе спросить, ну или у кого знающего… А пока карета останавливается у ничуть не изменившегося рынка. Вон и трактир, где нас княжна угощала, вот и… А где аптека?

Аптека, в которой нам хотели продать средства, чтобы помучиться посильнее, отсутствует, просто стена на её месте, и всё. Наверное, что-то случилось, или же я просто путаю. Могу же я путать? Наверное, могу, потому что никак же иначе не объяснить.

Я, пожалуй, уже готова в школу ходить — любопытство сильнее страха, поэтому, скорее всего, бояться не буду. Не забыть бы спросить, когда здесь в школу положено идти, потому что в прошлый раз мы прямо в ней жили и нас не спрашивали. И тут тётя Авдотья ставит нас всех в тупик.

— Ты платье дочке к балу не забудь, — говорит она мамочке, отчего мы удивляемся все.

— К какому балу? — тихо спрашиваю я, уже немного устав от новостей.

Оказывается, в Тридевятом не сразу в школу идут, а перед самым началом учебного года даётся бал. На балу можно потанцевать, чего я не умею, а потом уже и познакомиться со всеми. Царским бал зовётся, и идти на него обязательно надо. А как же на него идти, если я танцевать не умею?