Просыпаюсь я с ощущением, будто что-то в окружающем меня мире изменилось. Я открываю глаза, но изменений не вижу, только чему-то улыбается Гришка. Младшие спят ещё — притомились они вчера, играя, а из основной комнаты в спальню проникают вкусные запахи. Значит, пора вставать…

— Странное чувство, — сообщаю я любимому. — Будто изменилось что-то.

— Просто мир перестал быть нарисованным, — не очень понятно отвечает он мне.

— Что это значит? — интересуюсь я.

— Сюрпризы будут, — о чём-то задумавшись, говорит Гришка. — Но хорошие. Времена плохих прошли.

— Ну, пока не бьют… — вздыхаю я, поднимаясь.

Выходя из спальни, вижу мамочку, смотрящую в окно. Выражение её лица скорее заинтересованное. Мне тоже любопытно, но сначала я обнимаю маму, а потом уже выглядываю в окно. Вот там-то я изменения и вижу. Дом наш на окраине довольно большой деревни стоит. При этом движение по деревне довольно активное, что меня удивляет: ведь вчера ещё ничего такого не было, в чём же дело? Что-то случилось?

— Не пугайся, — просит меня Гришка.

— Ты что-то знаешь, — оборачиваюсь я к нему. — Рассказывай!

— Переходные миры выдуманные, ненастоящие, — вздыхает мой любимый. — А мы сейчас в реальном, всамделишном мире находимся.

— Что это значит? — сразу же настораживаюсь я.

— Что никто маму у тебя не заберёт, — отвечает Гришка.

Я понимаю, потому он именно так ответил, ведь мой любимый отлично знает все мои страхи. Я облегчённо вздыхаю, потому что, пока младшим ничего не грозит и мамочка с нами, всё хорошо. Просто не может быть иначе. Я обнимаю Гришу, прикрыв глаза, ощущая себя при этом дома. Просто дома, где ничто угрожать не может.

Младшие выбегают, радостно хихикая. Они улыбаются нам всем очень солнечно, сразу же садясь за стол. Вот кого изменения мира не интересуют. Маленькие мои, родные сестрёнки. Мы с любимым тоже принимаемся завтракать удивительно вкусной кашей, а я пытаюсь представить, что будет дальше. Пока мыслей нет, но мама правильно же сказала вчера: если есть люди, то будет и школа.

Стоит нам закончить, как раздаётся стук в дверь. Мы все удивляемся, особенно мамочка. Я чувствую, что настораживаться у меня нет никакого желания, поэтому просто жду, что будет дальше. Входит какой-то мужчина в классическом, по-моему, наряде — лапти, штаны светлые и рубаха, верёвкой подпоясанная. Он здоровается со всеми, готовясь, насколько я понимаю, сюрпризы нам принести.

— Здравствуй, хозяюшка, — приветствует нас он. — Доброго здоровья, княжна, — говорит мне, а я даже не сразу понимаю, что он сказал. — Пахом я, староста здешний.

— Княжна? — удивляюсь я.

— Так по царёву указу, седмицы две назад, — сообщает мне Пахом, — за спасение царицы титул тебе пожалован.

Я пытаюсь переварить эту информацию, что у меня совсем не выходит. Мы пока что представляемся, а староста в это время рассказывает, как они все рады, что мы именно в Берестянке поселиться решили — так деревня называется. Мамочка, спохватившись, приглашает его за стол, и староста не отказывается. Наливает ему чаю, присаживаясь, а я всё не могу прийти в себя. Единственной известной мне княжной Лада была, и её убили, насколько я знаю, в Тридевятом, потому, что это значит, я не знаю. А Пахом тем временем вынимает из кармана связку медальонов каких-то и раздаёт их нам.

— Это обереги лекарские, — объясняет он. — По царёву указу каждый носить повинен, дабы лекари успеть могли. Так что надевайте, нет в них зла, клянусь.

Я киваю, помогая младшим, ну и сама, конечно, надеваю. На первый взгляд, медальон как медальон, никакого вреда от него нет. А Пахом улыбается, рассказывая нам, что деревня у нас небольшая, но дружная, потому бояться никого не надо, ибо царь с царицей всех недобрых людей уже извели. Я ощущаю себя просто в сказке, потому что такого в моём понимании быть не может.

— Послезавтра люд наш на рынок столичный поедет, — произносит староста. — Вы с нами? Одёжку прикупить, сладостей маленьким…

— Мы с вами, — кивает мамочка. — Только…

— А то в банке решите, — улыбается Пахом, сразу поняв, о чём она говорит. — Я проведу. Да, к вам гости сегодня-завтра прибудут из столицы, вы уж их не гоните…

— Гостям мы всегда рады, — хмыкает Гришка. — Ну, пока не бьют.

И вот тут я замираю, действительно в ступор впадая. Пахом рассказывает, что в царстве нашем детей бить запрещено. Совсем. И вот от этого я уже плачу, потому что такого просто не бывает, чтобы кто-то о детях позаботился, понял, насколько страшно ожидание боли… Волшебная какая-то царица, как царевна Милалика из сказок, что Дашка рассказывала.

— Похоже, деревня изменилась, — сообщает нам мамочка. — Так что Катеньке и Алёнушке заново со всеми знакомиться надо будет.

Младших этот факт совершенно не смущает. Радостно заулыбавшись, они спешат на улицу, а меня мамочка останавливает. Ну, понятно зачем — надо дом к приезду неведомых гостей прибрать. Пахом рассказывает о разных школах, что существуют в царстве, но при этом говорит, что неволить никто не будет, мы сами можем школу выбрать.

Закончив рассказ и предложив заходить к нему запросто, когда угодно, староста уходит, а я пытаюсь уложить в голове полученную информацию, как разведчики говорили. Укладывается плохо, от такого обилия новостей я несколько заторможена, по-моему. Но Пахом точно добрый, да и люди в деревне всё больше улыбчивые, что совершенно на Тридевятое не походит. Мы совершенно точно в сказке. В доброй, хорошей сказке, а не в ожившем кошмаре Тридевятого. Младшие мои точно это заслужили.

— Вот и на гостей посмотрим, — улыбается мамочка. — Сдаётся мне, много сюрпризов будет.

— Мама! Они детей не бьют! — поражённо шепчу я, абсолютно не представляя себе подобного, ведь запрет-то на государственном уровне и положены за его нарушение кары страшные, как староста сказал. — Мы ведь в сказке?

— Мы в сказке, маленькая, — улыбается она мне. — В настоящей сказке, отныне и навсегда.

Мамочка, по сравнению с тем, какой она была в партизанским отряде, другой стала. Она сильно изменилась на самом деле, но меня это только радует, потому что так, по-моему, правильно. Мама стала мудрее, будто прожив много-много лет, и… и мягче. Мне с ней очень тепло, хотя я надеюсь, что когда-нибудь она расскажет мне, почему так случилось. Интересно же!

* * *

Сижу в Гришкиных объятиях у окна, смотрю за младшими. Они уже тут со всеми перезнакомились за полдня, бегают и прыгают, но далеко от дома всё же не отбегают. Детей тут множество, особенно маленьких, есть и постарше, но мне просто не хочется никуда выходить. Почему-то грустно вдруг стало, а отчего это так, и непонятно мне совсем… Хочется то плакать, то смеяться, но как-то грустно на душе.

— А вот, видимо, и гости… — задумчиво говорит мамочка.

Я оборачиваюсь к ней, а затем, проследив за её взглядом, вижу подъезжающую к дому карету. Видела я подобные в Тридевятом — без лошадей, правда, мало их там было. А тут целый поезд, да ещё, видимо, деревенским они знакомы, вон с какой радостью бегут навстречу. Причём, мне кажется, люди искренне улыбаются тем, кто приехал.

— Вряд ли к нам, — качаю я головой. — С чего бы…

— Ну, староста же сказал, — улыбается она, как-то хитро на меня поглядывая, а мне просто грустно, да ещё усталость вдруг придавила.

Я вздыхаю, пересаживаясь к столу. Ну вот прогнала я тех, кто из Тридевятого приходил, а теперь что делать? С одной стороны, всё понятно, а с другой, плакать хочется. Наверное, поплачу я сейчас, может, легче станет. Вот только не плачется мне отчего-то, а грусть накатывает волнами. С чего бы так, кто знает?

— Да, об этом я не подумала, — произносит мамочка. — Там-то у тебя времени на грусть не было, а тут в покое расслабилась.

— О чём ты? — удивляюсь я.

И вот тут она мне лекцию читает. Сначала о размножении видов, ну а потом уже о том, почему мне грустно. Действительно, в партизанском отряде грустить было некогда, в Тридевятом тоже, вот и не знаю я о том, что перед специфическими днями грустно бывает. Значит, надо брать себя в руки, потому что плакать раз в месяц — это я Несмеяну переплюну, которую, по слухам, лупили день и ночь.

Стук в дверь прерывает лекцию, я с удивлением поворачиваюсь и вижу их. Я вижу тех, которых здесь абсолютно точно не может быть. Девочки смотрят на меня так, что я сейчас точно заплачу, а впереди стоит… да нет, не может быть!

— Лада? — поражённо спрашиваю я. — Это ты? Здесь?

— Здравствуй, Маруся, — здоровается она, а затем, взвизгнув, кидается обниматься. За ней и девчонки отмирают, бросаясь ко мне.

Я узнаю каждую из них — но ведь такого не может быть? Те девочки, с которыми я обряд проводила, они здесь, обнимают меня и плачут. Как будто вернулась я туда, но теперь не страшно совсем. Даже и не верится в то, что они все здесь.

— Лада, что с тобой случилось тогда? — спрашиваю я княжну, утаскивая её к столу, как и всех девочек. — Ты просто на уроке исчезла, а затем и меня…

— Я знаю, — кивает она, тяжело вздохнув. — Ты меня спасла, а у меня просто сердце не выдержало. Но я вернулась, и девочки тоже…

— Здравствуй, — здоровается с кем-то мамочка, заставляя меня посмотреть в сторону двери.

Стоит там дама такая, в очень богатом платье, с небольшой короной на голове, но смотрит очень по-доброму и улыбается. Мамочка приглашает её к столу, с удивлением глядя на ещё одну гостью, а я расспрашиваю девочек о том, что случилось после обряда.

— Мы просто в Изначальном мире оказались, — объясняет мне, кажется, Вера, не помню точно. — Причём одновременно рядом с каким-то автобусом. Потом выяснилось, что нас оттуда повыкидывало…

У каждой из них своя история, но нужно же ещё женщину статную послушать, поэтому я перевожу на неё взгляд, думая, что надо бы спросить, кто она такая. Девочки-то на неё с любовью смотрят, точно на святую какую, поэтому, выходит, непростая она дама. Но вот как вежливо спросить, я не знаю.

— Царица я, — улыбается она мне, явно всё поняв и так. — Милалика.

— Ври больше! — не выдерживаю я. — Милалика — это сказка, красивая легенда…

— Это Милалика, — негромко говорит мне Лада. — Та самая… Она вернулась, и теперь здесь, в Тридевятом, сказка.

— Как — в Тридевятом? — я буквально ошарашена. — Ведь я же не согласилась идти!

— Ты условие поставила, — напоминает мне назвавшаяся Милаликой. — Мы решили, что можем помочь как-то столько сделавшей для царства девочке.

— Ой… — реагирую я, неожиданно для самой себя поверив. Но если это Тридевятое… — В школу заставите?

— Никто принуждать тебя не будет, — качает царица головой. — Хотя в школе действительно учат, а не пугают, да и жить там не надо.

— У нас мамы есть! И папы тоже! — наперебой восклицают спасённые мной девочки. — Никто не лупит уже, Милалика запретила!

Если это та самая Милалика, что была в сказках, то вполне могла запретить. Я в это верю, даже очень, но что теперь будет? Если мы в Тридевятом, а девочки вполне довольны, не выглядят испуганными и не играют радость… Я насмотрелась и в отряде, и потом, так что могу довольно точно сказать. Это значит, они правду говорят?

— Не могу поверить, — жалобно глядя на мамочку, произношу я.

— Давай я расскажу тебе историю царевны Милалики? — предлагает мне царица, на что я медленно киваю.

Она начинает свой рассказ, заставляя меня ахать и охать. На самом деле, если подумать, царица поступила правильно — с командиров начала, чтобы иметь возможность работать спокойно. Разведчики в отряде говорили, что так и нужно действовать. Но у неё приключения просто захватывающие, правда, это не отвечает на вопрос — что будет со мной?

— Маруся! Ну давай в школу с нами! Ну пожа-а-алуйста! — жалобно смотрят на меня девочки, когда я только ещё хочу задать вопрос.

— А бить точно не будут? — с подозрением спрашиваю я.

— Некому, — хмыкает Милалика. — Все, кто хотел, украсили собой кол.

Ой, она же ребёнком вернулась! Понятно же, что ей по попе совсем не хотелось, и, по слухам, для тогдашней царицы… Сложно с ней было, вот и запретила Милалика. Ну а что, всё логично же получается! Ну раз логично, то вполне можно поверить… Наверное.

Ощущение у меня странное, как будто не со мной происходит всё. Даже не знаю, во что можно верить, а во что нет. Наверное, надо увидеть своими глазами, но страшно. Очень страшно, хотя и любопытно одновременно. А ещё у меня, кажется, кружится голова. Как-то очень странно мне… Как будто плывёт все… И холодно становится… А ещё откуда-то рык зверя страшного доносится.

— Что с тобой, Маруся? — голос любимого слышится как будто издали. Вокруг всё темнеет, как будто неожиданно наступает ночь.

Мне почему-то совсем не страшно, только холодно очень, и темно ещё. Кажется, я падаю в холодную реку, всё падаю и никак не могу упасть…