Я открываю глаза, некоторое время глядя в потолок. Так странно осознавать, что всё плохое закончилось, необычно просто. Не хочется думать совершенно ни о чём, потому что рядом со мной Гришка, а чуть поодаль в своей кровати спят младшие наши. Они в обнимку спят, тихо-тихо сопя. Когда нас всех не стало, у Катеньки и Алёнушки только они двое и были.

— С добрым утром, — на ушко говорит мне проснувшийся Гришка.

— С добрым утром, — отвечаю я ему, поворачиваясь, чтобы обнять.

Из-за приоткрытой двери доносятся вкусные запахи, знать, мамочка уже проснулась, а я лежу и ощущаю себя совершенно счастливой. Мамочка у нас ведунья настоящая, отчего не снилась мне ни война, ни Вожди, ни Тридевятое. Я очень сладко спала всю ночь, поэтому чувствую себя сейчас отдохнувшей и в безопасности. Как-то очень внезапно всё переменилось, но вот мне сейчас кажется это нормальным, даже обычным.

— Ви-и-и-и! — малышки наши проснулись, пока мы обнимались, и теперь обе лезут заниматься тем же с нами обоими.

Они необыкновенно быстро приняли Гришку, как будто всегда его знали, а я только радуюсь этому факту. В дверях — я только сейчас её замечаю — стоит мамочка и с улыбкой смотрит на наше копошение. Вставать, наверное, уже пора, потому что завтракать надо. Я потягиваюсь, ощущая себя необыкновенно свободно, а сестрёнки мои просто замирают, прижавшись ко мне.

— Давайте вставать, — командую я, и они слушаются.

Поднявшись и умывшись, мы садимся к столу, оценивая завтрак. А на завтрак у нас оладьи, в точности такие, как в партизанском отряде, и от этого мне хочется визжать от счастья. Просто невозможного счастья, на самом деле. Осознавать, что мы наконец-то вместе, — это волшебное, ни с чем не сравнимое ощущение, терять которое совсем не хочется.

— А что будет дальше, мамочка? — интересуюсь я.

— В школу пойдёте, — улыбается она мне. — Будете…

— Не пойду! — всё веселье с меня будто водой смывает. — В Тридевятом попу бьют и ещё по-всякому больно делают, а мне уже хватит!

— Не хочешь в Тридевятое, никто неволить не будет, — качает головой ставшая необычайно мудрой мамочка. — И здесь школа есть. С утра у нас соседушки появились, значит, и школа будет, как же без неё?

Соседи? Это интересно, надо будет познакомиться. Я себя чувствую необычно, но комфортно, поэтому нечего и раздумывать. Зачем задумываться, если комфортно? Вот мы сейчас поедим и знакомиться пойдём, чтобы общаться, да и детям играть веселее будет. Такое чувство, что наше появление какой-то процесс запустило, делая всё вокруг ярче и полнее.

— Очень вкусно! — благодарю я мамочку.

— В Тридевятое только пригласить могут, — подтверждает мамины слова Гриша.

— То-то меня в прошлый раз за косу… пригласили, — вздыхаю я.

— С прошлого раза много уже воды утекло, — улыбается мамочка.

Она ведающая, значит, может знать, к тому же ничуть не опечалилась, когда я о Тридевятом заговорила, точно что-то знает. А раз что-то знает, тогда и нам со временем скажет. Но думать о Тридевятом я не хочу. Боюсь я его очень, правда, хотелось бы узнать, как там Дашка… Но всё равно слишком уж я его опасаюсь, потому что ничего хорошего в нём не было, кроме Гришки. А мне просто хватит войны.

— Устала Маруся, — произносит мамочка, поднимаясь со своего места, чтобы обнять меня. — Отдохнуть надо малышке… знаете что?

— Что? — сразу же заинтересовываются младшие.

— Пойдёмте-ка на речку, — предлагает она, вызывая искреннюю радость у всех.

Мамочка очень хорошо понимает, что с нами происходит, я чувствую это. От такого ощущения мне очень радостно и светло на душе. Хочется петь и прыгать, но не очень можется, потому что я действительно устала. И понимание этого факта заставляет меня соглашаться с мамой. Она собирает еду и питье с собой в корзинку, а мы просто ждём, Переодеваться нам не во что пока, но, я думаю, мы всё решим.

Я могу и голышом поплавать, стесняться тут некого, да и не умею я уже, наверное. А плавать мне очень хочется, а ещё поваляться на солнышке. Вокруг всё такое мирное, спокойное, я очень хорошо это чувствую, когда мы из дома выходим. И тихо, только у соседей слышны звуки уборки, по-моему. Но нет ни криков, ни взрывов, ни злобы какой… Мне так спокойно на душе делается, что просто и слов нет.

Мы идём по… тропинке, скорее. Справа и слева луг зелёный расстилается, впереди уже и речка полноводная видна. Птички поют, солнышко припекает, ветерок лёгкий волосы ерошит. Впереди Катя с Алёнкой в коротких летних платьях прыгают, мамочка, проиграв битву с Гришкой за корзину, спокойно идёт, поглядывая на нас с улыбкой, а мы с моим милым держим корзину вдвоём и улыбаемся.

Мы улыбаемся друг другу, а мне кажется, что вокруг играет музыка, под которую хочется танцевать. Я чувствую себя настолько свободно, как во сне. Мне очень нравится это состояние, но жутко страшно проснуться. Я будто цепляюсь за Гришку, опасаясь именно проснуться в кошмаре Тридевятого.

— Не бойся, — негромко говорит он мне. — Всё вокруг настоящее.

— Страшно проснуться, — признаюсь я ему.

— Ты не спишь, доченька, — обнимают меня тёплые мамины руки.

Божечки, мама… Память о которой не давала мне сломаться, помогала идти вперёд, несмотря ни на что. Она снова со мной, её руки обнимают меня, и я чувствую себя защищённой. Впервые со времён партизанского отряда я чувствую себя защищённой! Это бесценное, невозможное ощущение, с которым я просто не могу справиться, поэтому тихо плачу. Ведь плакать можно не только от боли, от счастья же тоже…

Мы усаживаемся на берегу реки, расстилая скатерть, а вокруг нас троих весело гоняются друг за другом Катя и Алёнка. Не желающие помнить войну сестрёнки смакуют каждый момент своего нового детства, и я искренне радуюсь за них, ведь они это заслужили. Маленькие мои заслужили всё тепло на свете!

— Ты тоже заслужила, — тихо произносит Гриша, будто прочитав мои мысли.

Он обнимает меня сзади, даря такое ощущение безопасности, которое и словами-то выразить нельзя. Неужели всё закончилось и больше ничего не будет? Ни подлости Вождей, ни фрицев, ни жуткого просто Тридевятого, оказавшегося очень мрачной, жестокой сказкой, от которой и тогда-то хотелось спрятаться поглубже, а теперь совсем не хочется знать. Даже если всё в нём изменилось, я не хочу. Боюсь я царства этого, просто боюсь.

* * *

Проходит несколько дней, в течение которых я всё больше расслабляюсь. Соседи наши оказываются обычной семьёй с двумя детьми — мальчиками, которые весело играют с Алёнкой и Катенькой, при этом принимая тот факт, что наши девочки не хотят далеко отходить от дома. В деревне обнаруживаются и другие семьи, хотя совсем недавно, вроде бы, никого не было, и они все очень добрые, улыбчивые, как в сказке.

Мне нравится помогать маме на кухне, а Гриша от меня вообще ни на шаг не отходит. Что там со школой, я не знаю, да и не интересует она меня вовсе, потому что мне хорошо дома, с семьёй. И на речку мы ходим, и в лес за ягодами, которых здесь несметное количество просто, а вот сейчас мы с мамой пироги делаем. Мамочка тестом занялась, ну и я тоже, а младшие во дворе играют, я слышу их весёлый смех.

— Школа по осени начнётся, — сообщает мне мамочка. — Будут вас ведовству да ворожейству учить, чтобы силы свои знали.

— Школа так школа, — киваю я, не желая ни о чём думать. — А наказывают там как? — всё-таки интересуюсь я.

— Никто тебе больше больно не сделает, — обнимает она меня, и я ей… верю.

Я верю тому, что больно больше не будет. Я очень не хочу видеть ужас в глазах детей, хотя и я сейчас тоже дитя, но я просто не желаю видеть страх и ужас, как в недоброй памяти Тридевятом. Может, и задумывали его сказкой, да только очень она страшной на поверку вышла. А я не хочу страшного, потому что у меня сестрёнки, которым я такого никогда не пожелаю. Да и никому не пожелаю, потому что нельзя так с людьми, особенно с детьми.

— Совсем-совсем? — уточняю я. — А если я нашалю?

— Шали на здоровье, малышка, — улыбается она.

А я понимаю — хочу навсегда остаться в этой сказке, хотя мне, наверное, попытаются не позволить. Эти… из Тридевятого… возьмут за косу, как в прошлый раз, и… Волосы, что ли, остричь? Нет, так нельзя, да и не будет волос — они что-нибудь другое придумают. Я совсем не запоминаю, что говорит Гриша, но в какой-то момент понимаю, в каком случае добровольно соглашусь. И это понимание пронизывает меня молнией так, что перед глазами темнеет, а я чуть не падаю.

— Что с тобой, родная? — меня ловит Гришка, прижимая к себе.

Мамочка оставляет в сторону квашню, тоже бросаясь ко мне, а меня накрывает слабостью. Ведь они действительно могут так сделать, и что тогда? Что со мной будет тогда? Я не хочу! Не хочу! Не хочу этого!

— Я… если… — даже выговорить такое мне не под силу.

Меня укладывают в кровать, гладят по голове, Гришка прижимает к себе, отчего я, конечно же, плачу, потому что выдержать то, что мне представилось, действительно невозможно. И так, глотая слёзы, я начинаю рассказывать. Я говорю о том, что такое это Тридевятое, и если… если… если…

— Если будут угрожать кому-то из нас, она не выдержит, — объясняет маме всё понявший Гриша. — Правда, такого никто не выдержит.

Мамочка всхлипывает, а затем задумывается, но я-то понимаю, что от такого защиты у меня нет. Не может быть защиты от подобного, поэтому мне холодно просто, дрожу я вся просто от мысли, что так может случиться. Гриша меня пытается успокоить, но мне, конечно, перестать волноваться непросто. Я себя сейчас сама пугаю и осознаю это, но ничего не могу поделать.

— Даже если будут угрожать, — говорит мне мой любимый, — это всё равно принуждение, потому что важно не то, что ты сама идёшь, а то, что ты при этом чувствуешь, понимаешь?

— Понимаю, — киваю я, осознавая сказанное. — Но в прошлый раз…

— Ты всё сделала для того, чтобы это не повторилось, — твёрдо отвечает он мне.

Я успокаиваюсь, потому что Гришка же всё знает и ошибиться не может. Мамочка ему кивает, сразу посветлев лицом, но мне ещё надо полежать, потому что слабость накатывает. Гриша лежит рядышком, рассказывая мне, что так пугаться нельзя, а то сердцу плохо будет. А нам не надо, чтобы было плохо, и я с этим согласна. Поэтому, полежав, иду с ним на улицу, на младших посмотреть. Меня очень успокаивает вид веселящихся младших, поэтому я начинаю улыбаться.

Тридевятое вспоминает о нас к концу недели. Мы с Гришкой сидим на кровати, когда в комнате появляются аж двое: мужчина в чём-то похожем на униформу, но не чёрную, и женщина в традиционном, довольно богатом наряде. Чем-то княжеский напоминает этот наряд. Появляются они из воздуха, прямо посреди комнаты, и что это значит, до меня доходит не сразу. А вот когда я понимаю, кто это, то крепко зажмуриваюсь и визжу изо всех сил. Я не хочу! Не хочу! Нет! Не забирайте меня у мамочки!

У меня уже заканчивается воздух в лёгких, когда неожиданно наступает ночь. Я плыву по тёмной реке, думая о том, что теперь будет, но, услышав ласковый мамочкин голос, глаза всё-таки открываю. Меня Гриша обнимает, мама и младшие сестрёнки ещё. Они сидят так, чтобы закрыть меня от посланцев Тридевятого.

— Здравствуй, меня Велеславой зовут, — мягко говорит мне гостья, а потом представляет мужчину: — А это Станислав, муж мой. Чего ты так испугалась, маленькая?

— Вы заберёте меня у мамы, — обреченно хриплю я. — И у сестрёнок опять заберёте.

— Никто никого не заберёт, — вздыхает Станислав. — Расскажи нам, пожалуйста.

Я рассказывать ничего не хочу, да и не получится у меня — я горло от страха сорвала. Гриша прижимает меня к себе, тяжело вздохнув, и начинает рассказ. Это правильно, ведь он всё-всё обо мне знает. Он говорит о том, первом разе, когда Марья меня чуть не уничтожила, но продала врагу. Рассказывает подробно, что я сделала и какие последствия случились. А я вижу, что Велеслава просто ошарашена. Она, пожалуй, даже шокирована, наверное, совсем не это ожидая услышать.

— Если даже Смерть проявила милость, почему бы вам не оставить Марусю? — интересуется Гриша.

— Этот мир сказочный, — вздыхает Велеслава. — Он исчезнет за месяц или около того, и тогда…

— Или всем вместе, или уходите, — негромко говорю я. — Пусть мы исчезнем, зато будем счастливы. А в вашем Тридевятом детей бьют и ненавидят. Обойдутся младшие и без страшной сказки.

Она начинает объяснять мне, что уже не бьют, потому что Милалика запретила, но я-то знаю, что Милалика — это красивая сказка, не более того. Они все там коварные и подлые, а я просто устала, поэтому совсем не хочу, особенно без мамы.

— Хорошо, — кивает Станислав. — Мы уходим, прощайте.

И они оба в тот же миг растворяются в воздухе, а я плачу от пережитого, просто горько плачу, потому что меня не отняли, я осталась с мамочкой! Ведь что может быть важнее этого?